Акимуды

Я вошел ребенком уже в послевоенную Москву, с редкими автомобилями на улицах и длинными снежными зимами. Я помню вкусное клубничное мороженое, влажное дыхание метро, мирный скрежет ее электропоездов с добрыми фарами и чернобровых чистильщиков обуви в тесных уличных будках со свисающими, как спагетти, шнурками – они были поголовно ассирийцами.

После Сталина началась муторная агония коммунизма. Москва зажила двойной жизнью. Днем по-прежнему выдавала себя за коммунистку, по вечерам ходила в кино и пила сладкое советское шампанское. Москва быстро забыла о пытках Сталина, о том, как его вынесли из мавзолея, но зато она до сих пор готова считать, что Сталин был воплощением русского бога, а бога по человеческим меркам не судят. Бог подарил ей лучшее в мире метро. Бог подарил ей семь небескребов за победу, пожелав уничтожить ее горизонтальный характер бублика, придать ей фаллическое значение, но она все равно лежит опрокинутой на равнине в снегах.

Никто не предполагал, что советский рейх рухнет на глазах моего поколения. Он рухнул. Сначала Москва застонала от боли преображения. Она подурнела, обросла новыми очередями. Но законы рынка взяли свое. Возникли робкие частные рестораны, неприхотливые пекарни, выпекавшие вкусный хлеб. Открылись ларьки, биржи, банки. Москвичи закурили американские сигареты. Было странно смотреть на коммунистические демонстрации, которые разгоняла милиция. Посыпались нам на головы запрещенные при коммунизме книги, Библия, порнография на дешевой бумаге. Москва полностью переоделась. Какое-то время живущие в Москве иностранцы опасались, что Москва превратится в пародию на Запад. А как же разговоры до утра о смысле жизни?

Конечно, Москва переродилась. Во всяком случае, я твердо знаю: раньше, в советской Москве, все ездили за город по выходным кататься на лыжах. Я сам бегал на лыжах, пуская пар изо рта, с бутербродом в кармане. Электрички состояли из леса лыж с примкнутыми лыжными палками. Теперь никто не катается. Куда делись лыжи?

Москва выбросила на помойку скупые советские платья и превратилась в откровенную блядь. Она обросла десятками казино и ночными клубами, развела проституцию, завела знакомство с бандитскими группировками, разбогатела и обнаглела. Но Москва осталась верной своей стервозности. Раньше в ней были длинные очереди – теперь бесконечные пробки. Раньше в Москве было много мелкой шпаны – крали щетки с автомобилей. Щетки все прятали на ночь в салон. Теперь никто не ворует щетки – угоняют автомобили. Москвичи страдают самым примитивным расизмом, до сих пор негр для многих – недочеловек. Разочаровавшись в политике, Москва хочет жить частной жизнью. У нее особые привычки. Она полюбила женщин, превратилась в самый лесбийский город на свете. Она стала эксгибиционисткой.

Кем бы ни был москвич, его жизненная философия состоит из недоверия. Конспирология – учение подозрительных. Москвичи считают, что за тайной власти скрывается целая матрешка тайн. Недоверие, подозрительность, переходящая в маниакальную страсть, порождают как левый, так и правый экстремизм москвича. Исторически развился целый разряд людей: иванушкидурачки, шалопаи, беззубые пенсионеры. Но невостребовательность московского интеллектуализма лежит за гранью разума.

Красота Москвы – в ее завиральности, она похожа на язык, существующий в вечной динамике, засоряющийся диалектизмами, сленгом, иностранными заимствованиями, теряющий честь, но продолжающий свою жизнь. Лужков не убил Москву. В конечном счете, он был только всесильным мэром.

История Москвы до сих пор не написана. А что писать, если Москвы как таковой не существует? Моя история Москвы – все лишь попытка поймать галлюцинацию за хвост. Москва не оглядывается назад. В женском характере Москвы история складывается из эмоций и яростных переживаний. В конце концов, она от отчаяния стала самой веселой столицей на свете. Ее бросает в разные стороны. Москвичей штормит. Москва доступна всем идеологиям, видимо, потому, что она не верит ни одной.

– Блядский город! Подонок! Кто автор? Какой засранец!

Главный прочитал еще одно перехваченное письмо.

Ну, все, сказал он. Это будет его последнее письмо!

По телевизору – по всем трем центральным каналам – в прайм-тайм неожиданно – бомба на всю страну! страшный шок! караул! – показали компромат на нашего спасителя, спортсмена и воина, на нашего Главного.

Мы увидели его любовь к трансвеститу, который обмазывает его по ночам шоколадом. Только шоколад ли это? Что-то слишком жидкое для шоколада.

– Кто проплатил? – спросил Главный у начальников телевидения.

– Мы не виноваты! – закричали они.

Главный выдвинул план войны против Акимуд. Куроедов появился у меня:

– Вы случайно не знаете, где находятся Акимуды? В какой части света? Вы же близкий к нему человек.

– Да не такой уж и близкий!

– Отрекаетесь? Ревнуете? Знаю-знаю, она ушла к нему. А где находятся Акимуды – знает? Ну, что вы молчите! Зяблик вас предала. Мы с вами – товарищи по несчастью.

– Зяблик знает ли? Может быть.

Сижу и пишу свою жизнь. Это и есть роман. Не делайте из меня литературного Димитрова! Не поджигал я ваш Рейхстаг! Все началось с того, что Кремль объявил: Россия встает с колен. Однако, для того чтобы большому телу встать с колен, необходимы, очевидно, вспомогательные предметы – ими оказались имперские костыли. Где их взять? Все соседние страны бывшего СССР не только не захотели ими быть, но, как дети на школьной перемене, разбежались в разные стороны. Русь обиделась и замкнулась в себе.

KREVETKO: Есть, например, здесь один такой, который почти совсем разложился, но раз недель в шесть он все еще вдруг пробормочет одно словцо, конечно бессмысленное, про какой-то бобок: «Бобок, бобок», но и в нем, значит, жизнь все еще теплится незаметною искрой…

HANURIK: Довольно глупо. Ну а как же вот я не имею обоняния, а слышу вонь?

VOLGUIN: Это… хе-хе… Ну уж тут наш философ пустился в туман. Он именно про обоняние заметил, что тут вонь слышится, так сказать, нравственная – хехе! Вонь будто бы души, чтобы в два-три этих месяца успеть спохватиться… и что это, так сказать, последнее милосердие… Только мне кажется, барон, все это уже мистический бред, весьма извинительный в его положении…

BARON: Довольно, и далее, я уверен, все вздор. Главное, два или три месяца жизни и в конце концов – бобок. Господа! я предлагаю ничего не стыдиться!

KREVETKO: Ах, давайте, давайте ничего не стыдиться!

AVDOT'YA IVANOVNA: Ах, как я хочу ничего не стыдиться!

KLINEVICH: Слышите, уж коли Авдотья Ивановна хочет ничего не стыдиться…

AVDOT'YA IVANOVNA: Нет-нет-нет, Клиневич, я стыдилась, я все-таки там стыдилась, а здесь я ужасно, ужасно хочу ничего не стыдиться!

Достоевский – создатель интернета. Социальные сети зародились в его рассказе «Бобок». Оттуда все вытекло и потекло… Достоевский изобрел вечный троллинг. Полуразложившиеся трупы кувыркаются и ковыряются во всем. Их слова кишат романтическим гноем. Зашевелились в клоаке Бобка блогеры. Они берутся обсуждать все: от Бога до срущих баб – и при этом с ядовитым апломбом. Они – змея и жертва ее укуса. Они кусают меня, но, в конечном счете, они жалят свой собственный хвост. Течет ядовитая слюна. Здесь каждый равноподобен Шекспиру. Здесь – отвязанные. Полугнилые трупы рассказывают, как они боялись оставаться у любовников: сортир напротив спальни, и они боялись перднуть так, что он услышит. И вообще ужасно боялись перднуть.