Акимуды

Пишет мне обиженный сибирский шаман. Называет себя блаженным. Он обижен на государство. «В два часа ночи, – пишет шаман, – с пятницы на субботу меня разбудила внутренняя вибрация, голос спокойно сообщил: „Сдавайся“. Это открылся информационнный портал, ну, бывает у меня такое: то с головой общаешься, то с картиной, иногда живой. „Мороз заказывал на Москву? – поинтересовался голос. – Беда там будет“. – „Что за беда? Кому сдаваться?“».

Голос указал на ФСБ.

Шаман хотел было позвонить туда – но не нашел номера телефона. А вечером в Москве рухнул Бородинский мост. Шаман на следующий день все-таки нашел контору ФСБ и объявил, что это он виноват, но те потребовали веских доказательств.

Шаман попросил в ФСБ телефон японского посольства. Беда на них шла, на японцев. Безответственные чекисты пригрозили: «Еще раз позвонишь – упекем в психушку!» И действительно, доктор из психушки записал его показания: «Беду от Японии можно отвести, если обрушить ее на головы шаманов-инициаторов с островов под Индокитаем».

Зачем шаман написал мне письмо? Он «сделал определенную работу под кураторством органов, потратил энергию физическую и психическую». В течение нескольких лет удерживал высокие цены на нефть, теперь не дает им упасть. «Надо бы сделать справедливый раздел продукции. Согласен буду на тысячную часть процента для себя и своей деревни Ивановки, донельзя разоренной».

Спрашивается – почему органы не хотят платить? Куда они смотрят: человек полмира перепахал, а денег на него жалко? Не отсюда ли идет гибель жадного, глупого государства? Надо заплатить! Не обижайте шамана!

С другой стороны, у меня к шаману вопрос: с нефтью государству он помог, а почему не поможет своей Ивановке? Или Ивановке уже и шаман помочь не может? Настал, видно, Ивановке полный пиздец.

Лядова убили на даче. Версия об ограблении сразу отпала: с дачи ничего не взяли. Его убили ночью. Он приехал из Москвы, открыл дверь дачи – возможно, его уже ждали. Возможно, между преступником и жертвой произошел разговор, который закончился убийством. Куроедов ездил на дачу. Он сказал мне, что на теле Лядова обнаружены следы пыток. Куроедов повез тело Кости в морг.

С утра пораньше я позвонил Послу и попросил с ним встретиться. Он принял меня в своей «купеческой» резиденции за завтраком. Он сидел за круглым столом посередине большой комнаты с высоким сводчатым потолком и ел яичницу из трех яиц. Даша прислуживала.

– Хотите кофе? – спросил он меня со свежей улыбкой.

– Да, – кивнул я.

– С молоком? – спросила Даша.

– С молоком, – кивнул я.

– Вы что такой мрачный?

– А вы не знаете почему? – спросил я почти что с вызовом.

– Нет, – искренне ответил Посол.

– Сегодня ночью убили Лядова.

– Да ну! – вскричал Посол. – У вас в Москве вечно кого-то убивают, – продолжал он ворчливым голосом.

– Его убили на даче, – насупился я.

– Вот как? Там, где мы пили Шато Марго? – Его глаза наполнились искренними слезами. – Бедный Лядов!

– Вот именно.

Даша принесла кофе.

– Круассаны будете? – всхлипнув, поинтересовался Посол.

– Спасибо, – отрицательно ответил я.

Посол протянул сахарницу с коричневым сахаром и с серебряными щипчиками.

– Он был моим близким другом, – сказал я, бросив кусок сахара в кофе.

– Я знаю.

– Что вы знаете?

– Хороший человек, – кивнул Посол.

– Так сделайте что-нибудь…

– Им там тяжело приходится… Едят нечистоты, вода несвежая… У него было много детей?

– Двое.

– Он не погиб на поле боя? Как воин?

Я промолчал.

– Если нет, то… практически там все приговоры смертные.

– Это понятно, – заметил я.

– Ну, я все-таки попробую отбить… Смерть еще в зародыше.

Он зазвонил в колокольчик.

– Даша!.. Дашенька, где Клара Карловна? Она еще не ушла?

– Кажется, нет.

– Позовите ее.

Пока Даша ходила, я спросил:

– А кто его убил-то?

– Не знаю, – сказал Посол. – Понятия не имею.

В столовую вертлявой походкой вошла Даша в белом переднике.

– Клара Карловна уже уехала, – сказала она.

– Ладно! – Посол встал из-за стола и, сложив салфетку, отдал ее Даше.

Я тоже встал. Аудиенция была закончена.

– Я позвоню ей по мобильному, – сказал Посол, подавая мне руку.

– Самозванец!

На стол Главному легли две сводки. Одна о том, что в России объявился самозванец. От Калининграда до Владивостока все говорят о новом царе.

Вторая – об убийстве Лядова.

Главный прочитал оба сообщения и решил, что между ними есть какая-то связь.

– Вы с ним поговорите, по возможности вежливо, что ли, – раздумчиво сказал Главный Бенкендорфу и другим своим людям. – А то он ездит себе по Москве, как самозванец.

На следующий день, когда Посол выезжал из ворот своего особняка, раздался взрыв. Шоферу оторвало голову. Но Посол выбрался из горящей машины. Он шел, у него горела шуба. Была московская зима. Только снега не было.

Лядов проснулся в морге где-то под вечер. Он сел, осмотрелся и снова со стоном лег. Через несколько минут его катили в реанимацию.

Когда Главный прочитал сводку о том, что его советник по биологии «проснулся» в морге, он вызвал министра здравохранения и попросил объяснить, что это значит. Хотя министр, как и все правительство, ездил на Афон к монахам и соблюдал посты, в душе он придерживался позитивизма.

– Всякое бывает, – сказал он.

– Ладно, иди, – сказал Главный.

Он вызвал Бенкендорфа.

– Кто занимается этими Акимудами?

– Куроедов. Зяблик.

– Хорошая компания! – иронически откликнулся Главный. – Других, что ли, у нас нет?

– Посол сам захотел войти в контакт…

– Пригласите их срочно. И в МИД Виноградову позвоните.

– Вот их слабое место, этих проклятых Акимуд, – они боятся нашего бессмертия, – докладывал Куроедов Главному.

– Но много ли россиян хотят бессмертия?

– Оказалось, что его не очень-то и хотят.

– А что посольство?

– Расклад посольства непрост, – с готовностью выдох нул Куроедов. – По мнению наших аналитиков, оно состоит из высших существ: бесплотных душ, которые находятся на пути к совершенству и помнят свои предыдущие инкарнации.

– Буддисты, что ли? – поморщился Главный.

Папа, как приятно спуститься на землю! Как приятно посетить Святую Русь – наше с тобой любимое детище! Как хорошо закутаться в тело. Зяблик говорит мне, что Подмосковье особенно физиологично. Только здесь, между Москвой и деревней, люди прислушиваются к голосу плоти. Их разрывает на части – это нам с тобой всегда нравилось. Все эти дощатые сортиры, неудобные ванны, неважные бани – какое счастье! Мы ездим в Мытищи, как на выставку физиологии! Только здесь они подмечают, как увядает член после соития, – опал! – говорят они, эти милые девушки, так трогательно, что хочется рыдать. Москва – жеманна, деревня – глуха, и только в этом промежуточном состоянии пригорода чувствуешь красоту уродской жизни.

Папа, как замечательны нюансы тела. Как оно тянется к пище, как глотает воду, как переваривает еду, как смотрит глазами и слышит ушами, как же мы славно все это придумали! Папа, я люблю достать член и просто пописать. Мне нравится, как бьет моча о мытищинский забор. А как пахнет лопухами! Папа, мимозы тоже хороши. На окошках висят занавески – повесили, фантазеры! Они их защищают от утреннего света во время сна – все предугали, маленькие мои! Папа, ну что за счастье стать двуногим, ходить, перебирая ногами! Я завидую этим двуногим – у них есть туман будущего, нетвердость знаний, счастье неведения! Они переживают, наконец, любят! Папа, какие мы замечательные, что придумали им любовь!