Страница 7 из 50
Документ 2
Новейшие результаты исследований в сфере эйдетизма. Интервью с профессором Штротманом, Институт нейросистем и нейрокодирования при частном университете Вальдсхут-Тинген
Беседа происходит в кабинете Штротмана на втором этаже, откуда открывается великолепный вид на Шварцвальд. Молодой ученый Ханке, двадцати шести лет, который берет интервью, только что завершил изучение нейрологии в университете и поступил на работу в журнал «New Science». Он не очень-то понимает, как подступиться к знаменитому исследователю. Списка вопросов он не составлял, стратегию беседы не продумал и надеется на то, что Штротман ему сам что-нибудь расскажет. Кроме того, у него есть подозрение, что, одевшись с городским шиком, он слегка переборщил. Штротман, сорока шести лет, в джинсах, красной рубашке поло и теннисках. За окном +35°, но в кабинете включен кондиционер.
Штротман: Сегодня это вовсе не такая редкость. Уже для поколения этого самого Зандера ничего необычного в этом не было.
Ханке: Что вы имеете в виду, если поточнее?
Штротман: А о чем мы с вами, собственно, говорим? Об эйдетической памяти, так мне казалось. Так вот, она встречается все чаще, как раз у вашего поколения. Но если говорить об этом Зандере — он ведь, если не ошибаюсь…
Ханке: 1982 года рождения.
Штротман: Вот именно. А это как раз мое поколение, у которого ЭСВ была скорее исключением и зачастую в детстве же исчезала.
Ханке: ЭСВ?
Штротман: Эйдетическая способность к воспоминаниям. Я полагал, что вы знакомы с этим термином. Мы говорим скорее о способности к воспоминаниям, нежели об эйдетической памяти, поскольку последняя представляется нам понятием слишком статичным. Слишком репродуктивным. Способность к воспоминаниям, в отличие от него, понятие динамическое.
Ханке: Понимаю. И что же, из поколения в поколение эта способность возрастает?
Штротман: Несомненно. Восприятие поколений — ну, самое позднее, 2010, 2015 годов — настолько проникнуто, я бы сказал — настолько зависит от зрительных образов, картин, разумеется, также и от диаграмм, графиков всех видов и так далее, что эйдетическая способность если и не становится правилом, то, по крайней мере, отчетливо нарастает. Молодой мозг зачастую функционирует совершенно иначе, чем пожилой. Ваш, например, — наверняка иначе, чем мой.
Ханке: Но у меня совершенно нет эйдетических способностей.
Штротман: Пусть так. Но ведь речь-то идет о поколениях, а не об отдельных случаях. А в масштабе поколений, безусловно, кое-что меняется. Недавно, к примеру, мы зарегистрировали один случай: молодой человек без труда мог воспроизвести всю периодическую систему химических элементов, с порядковыми номерами, символами и группами, опираясь исключительно на облик таблицы, которую он видел.
Ханке: Молодой химик?
Штротман: В том-то и дело, что нет. Этот молодой человек — графический дизайнер и о химии никакого понятия не имеет. Он вообще не в курсе, что означают эти числа и символы. Таблицу он может вызвать в памяти в любую минуту, но ему это совершенно не нужно. Школу он уже окончил, экзамены по химии ему сдавать больше никогда не придется.
Ханке: Но с Зандером ведь было совсем по-другому. Он же интересовался книгами.
Штротман: Другое поколение. Но разумеется, такие вещи встречаются и у наших эйдетиков новой волны. Известный случай с Клуном, например.
Ханке: Мне это имя ничего не говорит.
Штротман: Томас Клун, шестнадцати лет от роду, два года назад — сейчас ему уже восемнадцать — мог слово в слово повторить всю «Маркизу фон О.», название вам знакомо, надеюсь?
Ханке: Мне кажется, это пьеса какая-то…
Штротман: Новелла. Генриха фон Клейста.
Ханке: Да-да, припоминаю.
Штротман: Он не наизусть ее выучил, понимаете? Ему нужно было обязательно смотреть на стену, чтобы начать говорить, и на стене он тогда видел страницы дешевого издания, которое когда-то читал, и мысленно их перелистывал. Этот юноша тоже хочет так или иначе заняться «чем-нибудь литературным», как он выражается. Не исключено, что сам начнет писать. Уму непостижимо, сколько народу сегодня вот так пишут, а ведь еще каких-нибудь лет сто назад все просто воем выли, опасаясь, что чтение и письмо, а с ними и книги навсегда исчезнут с лица земли.
Ханке: А что отличает этого Клуна от Зандера?
Штротман: Прежде всего отметим, что между ними есть нечто общее, а именно — интересы. Но в остальном они категорически различны. У Зандера, как и у других эйдетиков его поколения, речь идет об особом таланте, если можно так выразиться, таланте, который с окончанием детства не исчез. Поколение Клуна, назовем его так… нет, мне это положительно нравится, поколение Клуна.
Профессор Штротман улыбается и молчит.
Ханке: Ну? Вы же хотели что-то сказать о различии… с поколением Клуна.
Штротман: Верно, верно. Отличие заключается в том, что, как показало наше исследование на основании обширного материала брэйн-скрининга, мозг у представителей этого поколения неуклонно реструктурируется. Ну, не у всех, однако у относительно большого числа людей.
Ханке: Но ведь это может быть результатом нейроинхансинга. Я имею в виду мозговой допинг.
Штротман: Ни в коем случае. Эту тему мы изучили вдоль и поперек. И давно знаем, что инхансинг только увеличивает выдержку и усиливает концентрацию человека — а порой и его агрессивность, замечу попутно, — но не может развивать новые способности.
Ханке: Существуют и другие мнения на этот счет.
Штротман: А вы поинтересуйтесь, кто платит за эти другие мнения. Людям, которые торгуют таблетками, приходится, что называется, бить в научные барабаны рекламы. Но наш институт абсолютно независим от фармацевтической промышленности. Нет-нет, человек меняется, приспосабливая свой физиологический аппарат к изменившимся условиям, а не запихивая в себя таблетки.
Ханке (вспомнив нечто из второстепенных предметов университетской программы): Не являетесь ли вы сторонником теории воздействия внешней среды?
Штротман: Я сторонник того, что выявил сам, а также того, что выявили и доказали другие. Я не придерживаюсь никаких определенных теорий и ни к одной теории не имею пристрастия. Но я имею смелость опираться на свой собственный разум.
Ханке: Вот как. Ну да, конечно, так, в принципе, каждый должен поступать.
Штротман: Ну и еще — стараюсь чуть-чуть заглядывать за горизонт. Вы что-нибудь, кроме нейрологии, изучали?
Ханке: Была парочка второстепенных семинаров по другим предметам. Что требовалось, то и изучал. Было такое время переломное. Я учился еще при… ну, при…
Штротман: Понятно, при ancient regime.
Ханке: Как вы сказали?
Штротман: При старом режиме, говорю. При хунте то есть.
Ханке: Да, тогда я начинал учебу, а когда все рухнуло, весь учебный план изменился. И даже содержание предметов, понимаете? Я нейрологию тоже имею в виду. Достаточно назвать только одно имя: комиссар по образованию Грош[21].
Штротман: В курсе.
Ханке: А вы-то как выжили? Или научно-исследовательскую деятельность никто не трогал?
Штротман: Я был в Швейцарии. Фонд, который спонсировал этот частный университет, тоже находится в Швейцарии. Мы ведь здесь совсем рядом с ними. Если найдет коса на камень, мы можем перевестись в Швейцарию очень быстро. И плевать, какой комиссар по образованию, министр культуры или уполномоченный по науке начнет вставлять нам палки в колеса. Родом-то я, между прочим, из Базеля. Чему вы учились?
Ханке: Биологии и медицине.
Штротман: А еще? Когнитивную лингвистику изучали?
Ханке: Совсем немного.
Штротман: А нейропсихологию развития? Когнитивную и визуальную нейропсихологию?
Ханке: Да, самую малость. Хотелось бы больше.
Штротман: Ну, мы совсем отклонились от темы интервью. (Приветливо): Можно я вам кое-что скажу?
Ханке: Да, разумеется.
Штротман: Журналистика не для вас.
Ханке: Возможно. Я ведь делаю только первую попытку. Мне предложили, и я не отказался.
Штротман: Понятно.
Далее интервью продолжается, так сказать, в «деловой» манере, но в журнале «New Science» следов его не обнаруживается, по-видимому, Ханке принимает решение не публиковать его. Вместо этого он прислушивается к советам своего визави и получает дополнительное образование по направлению «Когнитивная и визуальная нейропсихология». Через три года он становится ассистентом Штротмана.
21
См. с. 97. Примеч. автора.