Страница 32 из 50
19
Последняя фраза, прочтенная мной перед открытием, гласила: «Вскоре настал день». Хотя сумерки в тот вечер 13 марта наступили рано, но снег, по крайней, мере прекратился. В шесть часов Зандер отправил нас с Фродо домой. Последние часы перед открытием он хотел провести в библиотеке один, и нам пришлось покориться. На следующий день нам нужно было прийти только к четырем часам дня, чтобы сделать последние приготовления. Официальное открытие начнется в семь часов вечера. Будет несколько выступающих с приветственным словом, начиная с главы правительства Метцлера, пока остававшегося в должности, и представителя Интернациональной комиссии Пьера Лашенэ. Будет говорить представитель Германского библиотечного союза, потом один писатель, и, наконец, доклад в честь открытия сделает Зандер.
Делать нам до этого момента было почти ничего не надо, и, когда мы с Фродо в шесть с небольшим вышли под снежную пелену, медленно опадающую в темноте, у меня внезапно, впервые за долгое время, появилось желание выйти в город. Мы вместе направились в «Алису в Стране чудес». Там Джон Теннант опять орал что-то по телефону. Томми не было на месте, Андреас и Фред забавлялись своими «ватсонами» и попутно пили кофе, а Элинор в задумчивости сидела на подоконнике. Это была в точности та же картинка, что и при моем первом посещении «Алисы» пару месяцев назад, словно время остановилось, словно мы были на вечном английском чаепитии из книги Кэрролла. Элинор медленно опоминалась от забытья, затем посмотрела на Фродо, на меня и спросила:
— Что вас сюда привело?
— Рабочий день кончился, — ответил я, — есть план прогуляться. Пойти в город. Завтра мы еще насидимся в библиотеке.
Элинор кивнула.
— Хотите спросить, пойду ли я с вами?
— Не только, — заявил Фродо к моему удивлению, — хотим спросить, сможешь ли ты наконец сводить нас в этот клуб. В «Last Exit British Sector».
Я-то, честно говоря, вообще про этот клуб забыл, но пришлось подыграть:
— Мы боимся, что без тебя нас могут не пустить.
Вместо ответа Элинор упруго соскользнула с подоконника и кивнула коллегам со словами:
— Что ж, я пошла. До завтра.
— Заметно, что вы давно не были в городе, — сказал Фродо через полчаса, когда наш автобус уже мчался по направлению к площади Оливаерплатц, а мы с Элинор, прижав носы к стеклу, пытались разглядеть что-то в темноте.
По дороге мы увидели все то, о чем рассказывал Томми и другие в последние недели: серо-зеленые на одной стороне улице и представители международных миротворческих отрядов — с другой, причем последние явно вооружены. То и дело попадались разбитые витрины. Иногда на тротуарах и обочинах под метровым слоем снега вырисовывались какие-то странные скульптуры. Фродо пояснил, что мусорщики уже которую неделю проводят точечные забастовки. Интернациональная комиссия попробовала спасти ситуацию, направив собственную мусороуборочную службу, но та пока не справляется.
Сама Констанцерштрассе была свободна от мусора и казалось очень ухоженной. От площади Оливаерплатц мы прошли еще три перекрестка, пока в грязно-желтом свете не увидели табличку клуба. Стали подыматься вверх по лестнице, и, дойдя до половины, я был весьма удивлен, обнаружив у входа, вопреки ожиданиям, не военного в форме, а вполне штатского человека, худощавого, лет сорока. Он кивнул Элинор как старой знакомой и без проблем пропустил всех троих.
Зато внутри мои ожидания полностью оправдались. Клуб разделялся на три зоны, и первая была вполне достоверной копией английского паба, какой можно было встретить в британской глубинке где-нибудь на юге, в Кенте, Сассексе или Дорсете, а также — в более утонченном варианте — и в Лондоне. Здесь мужчины и женщины теснились у стойки или впритирку сидели за столами, в основном либо члены Интернациональной комиссии в гражданском — их легко можно было опознать по добротной одежде, — либо представители миротворческих отрядов в типичной для них оливково-зеленой форме с красными погонами или полосками на рукавах. Остальную публику составляли, как мне показалось, журналисты.
С этой копией паба соединялось очень своеобразно оформленное помещение. Сводчатое, напоминающее кишку, слабо освещенное, — я не сразу сообразил, что оно мне напоминает. Оно имитировало станцию лондонской подземки, даже рельсы были посередине нарисованы. У стен повсюду группы людей, они добирались до потолка, и опять мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что это — не живые люди, а раскрашенные бронзовые скульптуры, гиперреализм в стиле Дуэйна Хансона[70], выставку его работ я как-то видел в Брюсселе.
На женщинах были маленькие изящные шляпки, юбки до колен, жакеты с подкладными плечами и волосы до плеч, которые сзади были подвиты и подвернуты либо распущены. Из громкоговорителя звучала все время одна и та же песня в исполнении молодой женщины и в сопровождении тихого шороха, который определенно должен был вызвать в памяти те времена, когда воспроизведение музыки было еще далеко от идеала. «We’ll meet again, — пел молодой женский голос, — don’t know where, don’t know when»[71]. Через равные промежутки времени — нам должно было казаться, что это происходит наверху, на земле — вдали начинала выть сирена.
Элинор хотела было что-то объяснить, но я жестом остановил ее.
— 1940 год, все понятно. Я недавно читал об этом, а англичане до сих пор снимают об этом фильмы или откапывают старые на эту тему, один такой я смотрел в «Метрополисе». Он назывался «Atonement»[72].
— Да, это 1940-й, — подтвердила Элинор, — просто мы до сих пор никак не можем его забыть. Мой дед все уши мне об этом прожужжал, хотя родился на три с половиной десятка лет позже, в школе нас этим терзали, и вот видишь, если мои земляки едут за границу, они переносят туда родину вот таким образом. Без сирен и противовоздушной обороны им, видимо, не по себе. The home front, if you know what I mean[73]. Оттуда я и взяла эту фразу.
— Какую фразу?
— Мы должны уметь защищать то, что любим.
— А певица, ну, как ее, — сказал я, — имя певицы вспомнить никак не могу.
— Вера Линн, — подсказала Элинор. — Дожила до глубокой старости. Она была еще жива, когда я родилась.
Фродо во время нашего разговора перебегал взглядом с одного на другого в некотором замешательстве, пока Элинор не сказала ему наконец:
— Успокойся, я тебе потом все объясню. Все это было задолго до нашего времени, но для тебя-то это вообще доисторические времена.
Эта зона была явно задумана как проходная. Здесь негде было взять выпивку и потанцевать было тоже нельзя, да и сесть не на что. Элинор объяснила, что это — почти точная копия британской экспозиции на Венецианской биеннале 2021 года. В конце кишки арка, украшенная портретом Уинстона Черчилля, вела в следующее помещение, значительно шире и просторнее предыдущего, где за пультом на возвышении сидел диджей средних лет (то есть старше меня) и привычно, но бодро включал музыку. У его ног танцевали самые молодые посетители клуба, большинство тоже в форме. Какое-то время мы стояли в стороне, слушая микс из музыки нулевых, то есть из времен моей юности, пока он не сменился миксом шестидесятых годов прошлого столетия. Я увидел, как просветлело лицо Элинор. «Моя грэнни!» — прокричала она мне в ухо и потянула меня за собой, а потом, когда мы уже плясали вовсю, к нам присоединился Фродо.
Через полчаса, пройдя через «Мировую войну 2», мы вернулись обратно в паб. Протиснувшись мимо тех, кто пил стоя, добрались до столика у входа. Я пошел за выпивкой, а когда вернулся, Элинор уже начала объяснять Фродо, что мы до этого видели, и говорила как раз про Britain’s finest hour. Внезапно она стала энергично махать пожилому господину в дорогом твидовом костюме, только что вырвавшемуся из плотной толпы у стойки с бокалом эля «Ньюкасл браун» в руке. Пожилой господин помахал в ответ и подошел к нашему столику. Мы с Фродо интуитивно встали. Он сначала склонился к Элинор, которая, не вставая, подала ему руку и тут же представила его как Джорджа Теннанта, отца Джона, шефа Внешнего бюро по Германии в Интернациональной комиссии и, значит, шефа большого числа мужчин и женщин, которые здесь пили и танцевали. Элинор объяснила ему, кто Фродо и кто я, и мистер Теннант, подсев к нам за столик, сказал: «В таком случае все мы завтра встретимся на открытии».
70
Дуэйн Хансон (Duane Hanson; 1925–1996) — американский скульптор, один из ярчайших представителей американского гиперреализма и поп-арта; прославился скульптурами «людей сегодняшнего дня», представителей среднего класса и низших слоев населения США.
71
«Мы встретимся снова — не знаю где, не знаю когда…» (англ.) — одна из самых известных песен Второй мировой войны (1939).
72
«Расплата» (англ.).
73
Жизнь в тылу, если ты понимаешь, что я имею в виду (англ.).