Страница 21 из 50
До этого момента я не знал, что уже некоторое время назад на ее арест был выписан международный ордер, потому что за убийством Кольберга явно стояли дела поважнее личных. Теперь Мариэтта сидела в тюрьме в городке Есенице, а местные власти ждали дальнейших распоряжений. Рассчитывали, что Германия подаст запрос на экстрадицию. Но было неясно, кто именно это сделает: временное правительство, которое через несколько месяцев сменится настоящим, избранным, или же Интернациональная комиссия, которая, как и прежде, представляла собой верховную власть в стране и выслала в Югославию своего специального представителя. Вопрос, который Кольберг, специалист по государственному праву, с удовольствием бы проанализировал и решил, будь он жив.
В последующие дни Мариэтта Кольберг не сходила с первых страниц периодической печати. Реальные сведения, которые, несмотря ни на что, просачивались в СМИ, вместе с предположениями, порой самыми фантастическими (красотка Мариэтта: не она ли — любовница Генерала?), и информацией, которую умалчивали, не складывались пока в единое мозаичное полотно. Бесспорно было, что отъезд семейства Кольбергов выглядел примерно так, как я его себе представлял. Правда, о мужчинах из «Арены» в официальных источниках по-прежнему ничего не говорилось. Но фото молодого человека, который попытался сопротивляться при задержании, можно было увидеть в десятках газет, и я, по крайней мере, мог воображать, что опознал его, хотя тогда, в «Арене», с внушительного расстояния вряд ли мог разглядеть лица. Мариэтта наотрез отказывается давать показания, говорилось в сообщениях, но тот факт, что она несколько недель назад пересекла польскую границу, а затем проследовала через Словакию и Венгрию в Югославию, был неоспоримо доказан. Впрочем, никаких свидетельств о ночевках в гостиницах и посещениях ресторанов не было. Мариэтта Кольберг и ее подручные могли во время поездки пользоваться помощью друзей и сторонников. Однако обнаружилась фотография, сделанная любителем в Шомбатели на которой Мариэтта садится в только что купленный автомобиль Murakami; любитель, по его словам, «просто хотел снять красивую женщину в красивой машине». Оттуда она позже и отправилась к границе с Югославией и в районе Есенице попыталась ее пересечь.
Причины этих странных перемещений поначалу никто не называл. Газеты раздували разнообразные выдумки и фактически развивали мою идею насчет «шерше ля фамм». Они принялись копаться в ее архивах и файлах и кое-что нарыли из истории жизни Мариэтты. Мариэтта оказалась дочерью комиссара по образованию, майора Тибора Гроша (кабинет хунты состоял не из министров, а из комиссаров), который учредил элитные школы для воспитания молодых кадров. Мариэтта тоже прошла через две такие школы, сначала где-то на Люнебургской пустоши, потом — в саксонской Гримме. Разумеется, это были интернаты, и дочь майора Гроша приезжала домой к родителям только на каникулы. О существовании этой самой дочери общественность не имела никакого понятия. Как-то во время каникул Кольберг с ней познакомился и тайно женился на ней, когда ей исполнилось восемнадцать, за три года до падения режима. Настолько тайно, что, кроме родителей, служащего отдела регистрации браков и Генерала, об этом никто не знал.
Одна газета нашла одноклассниц из второго интерната и взяла у них интервью. «Мариэтта была настоящая фанатичка, — сказала одна из девочек, — когда она сидела на уроках, мы должны были сто раз подумать, что мы говорим». Другая: «Я абсолютно уверена, что эта куча денег предназначалась не для нее самой, а для того, чтобы вернуть хунту к власти. У них же связи повсюду».
После ареста Мариэтты в СМИ стал усиленно обсуждаться прежний вопрос о том, жив ли Генерал и насколько сильны его вспомогательные отряды. Тот факт, что госпожа Кольберг хотела попасть в Каринтию, некоторые газеты интерпретировали в том же духе, что и одноклассница. Филлах был центром Партии национального возрождения (НВ), австрийского филиала Партии национальной модернизации (ПНМ), которую в свое время создала для себя хунта. В отличие от ПНМ, НВ до сих пор не была запрещена, и немало сторонников и функционеров прежнего режима нашли там убежище. Кто точно был мертв, так это майор Грош. В день последнего штурма правительственной территории его вместе с женой нашли в служебной квартире. Приняв яд, они плечом к плечу сидели на диване.
Элинор, услышав это, покачала головой.
— Если бы я знала!
— Что знала?
— Что они отравились в своей служебной квартире!
— И что было бы тогда?
— Тогда бы я там не поселилась.
И поскольку я смотрел на нее, ничего не понимая, и, подозреваю, выглядел полным идиотом, добавила:
— Господи, ты же еще не был у меня. Служебная квартира Гроша — это ведь теперь моя квартира. И этот диван там еще стоит.
Она снова покачала головой.
Впрочем, она знала о прежних жильцах, когда вселялась туда.
— В конце концов, на этой территории сплошь квартировали мерзкие люди, — говорила она, — мы ведь и пришли сюда, чтобы прогнать отсюда злых духов.
Эта была квартира с отличной планировкой: три большие комнаты, кухня и две ванные комнаты — Элинор восторженно вскрикнула, когда увидела все это в первый раз. Она всегда жила в тесноте, дома у отца и в своей первой отдельной квартире, в этой two roomed apartment on the second floor[53], включая огромную трещину в потолке, и теперь — вот такая квартира!
Все обитатели территории платили за проживание, в зависимости от площади и меблировки, в общий фонд, который находился в ведении комитета четырех — туда, среди прочих, входил Ритц. Ритц вообще вел немалую работу по созданию правил распорядка на территории. Если кто-то платил за свое жилище в фонд уже десять лет, оно переходило в его собственность. Впрочем, этот человек (он или она) должен был и далее регулярно платить взносы в фонд, они шли на частичное покрытие расходов на инфраструктуру. У Элинор Ригби с самого начала не было ни малейших сомнений в том, что фирма, в которой она работает, будет успешно развиваться и что она, при ее способностях, всегда сможет заработать достаточно денег, чтобы позволить себе хорошую квартиру. Поэтому Элинор ни секунды не сомневалась, когда ей предложили эту жемчужину — она действительно так ее называла; а я, поскольку еще не видел ее сам, поверил ей на слово.
Мы сидели за обедом в «Помидоре» и снова заговорили о «деле Кольберга» — так теперь его официально называли.
— Эта Мариэтта на год моложе меня, — сказала Элинор, — и уже преступница международного уровня. Все внимание на нее. А она не бывала, случайно, в их служебной квартире?
— Пару раз точно была, — сказал я. — Но в основном она ведь жила в интернате, а если приезжала домой, то не сюда, а на их частную квартиру.
Частная квартира семьи Грош была в Потсдаме.
— К тому же никто еще не доказал, что она преступница. Пока она признается только в тех фактах, которые доказаны.
— Уже признается. Но ведь дело-то довольно ясное, разве не так?
— Может быть, — согласился я, — но я задаю себе вопрос, почему она завалила Кольберга — или поручила кому-то это сделать, — если они оба мечтали о возвращении прежнего режима. Уж это-то мне кажется бесспорным.
— Возможно, ей не хватало в нем фанатизма. Такое я легко могу себе представить. Если уж она «настоящая фанатичка».
— Она была недостаточно уверена в Кольберге, ты думаешь?
Элинор кивнула.
— Впрочем, знаешь что, причина была совсем в другом.
Она понизила голос, и я склонился к ней, чтобы лучше расслышать. Элинор взяла мои руки в свои и прошептала:
— Я думаю, она не смогла больше ложиться в постель с этим тюфяком. Ты только представь, он как минимум на сорок лет старше ее! Это же противно!
Она отпустила мои руки, откинулась назад и сказала:
— Вам, мужчинам, может быть, это безразлично, но для девушки — ужасно. Короче, в этом смысле я пожалуй даже ее жалею, даже если она чудовище. Она одинока?
53
Двухкомнатная квартира на третьем этаже (англ.).