Страница 67 из 114
На самом деле эти нападения представляли собой одиночные вылазки, поскольку Сципион узнал от местных рыбаков, что лагуна севернее того мыса, на котором располагался город, была довольно мелководной. Ее можно было даже перейти вброд, особенно ранним вечером, когда вода из нее уходила по каналу в залив, находящийся южнее города. (По-видимому, вода уходила из-за ветра, который регулярно поднимался в это время года.) Сципион велел специально подготовленному отряду переправиться через лагуну с раздвижными лестницами и совершить внезапное нападение на защитников города. Он обещал вознаграждение тем воинам, которые первыми поднимутся на стены, и, по своему обыкновению, поведал им, что такой план нападения предложил ему не кто-нибудь, а сам морской бог Нептун. Все прошло, как и задумывалось: уровень воды понизился, воины вошли в город, открыли ворота и впустили легионы.
Затем Сципион поступил не так, как было свойственно римлянам. Население Нового Карфагена не разделило участь жителей Капуи, Сиракуз и Тарента. Как только защитники города сдались, убийства мирных жителей сразу же прекратились. Легионерам дали строго установленное время на грабежи, и по его окончании грабежи прекратились. Жителей не убивали, более того, им разрешили возвратиться в свои дома (в которых, конечно же, не осталось никакого ценного имущества). Римский военачальник освободил всех заложников, которые содержались у карфагенян в знак хорошего расположения к ним иберийских племен. За такое разумное милосердие Сципион завоевал всяческие похвалы, и большинство иберийских племен не упустило случая перейти на сторону своего недавнего противника.
В 208 году, чтобы остановить массовый переход племен к неприятелю, карфагенский главнокомандующий, Гасдрубал, дал сражение при Бекуле (видимо, современный Байлен к северу от Хаэна). Понимая, что его могут обойти с фланга, Гасдрубал покинул поле боя и двинул почти все свои войска – не более половины от первоначальных двадцати пяти тысяч человек – в длительный переход в Италию, чтобы присоединиться к своему брату. Наконец он смог отправить Ганнибалу подкрепление. Он пытался сделать это много лет, невзирая на то, что этот шаг обязательно привел бы к опасному положению в Испании. Сципион не стал преследовать его, опасаясь подхода двух карфагенских армий, оставшихся в этой области.
После победы все племена приветствовали Сципиона как царя. Для римлянина очень опасно было принимать такое звание. В какой-то момент он не оставил это без внимания и вызвал вождей на встречу. Он сказал им: «Хотя я и желал бы казаться для всех и быть на самом деле человеком с царскою душой, но не желаю ни быть царем, ни именоваться таковым». Другими словами, они могли считать его царем, но при этом не называть его так. Человек, достигший такого успеха, в какой-то момент начинает считать себя выше установленных правил поведения. У Сципиона имелись все возможности, чтобы стать тираном греческого типа. Это могло стать опасным примером для более посредственных личностей в последующие годы.
Римляне быстро разделались с карфагенским подкреплением из Африки, в 208 году Сципион встретился с ним около Илипы (близ нынешней Севильи). Уступая противнику в численности, Сципион решил применить окружение, которое использовал Ганнибал при Каннах. Прошло несколько дней, и каждое утро армии обоих противников выстраивались в боевой порядок, но не начинали сражения. Каждый раз Сципион располагал своих наиболее искусных легионеров в центре, а более слабых иберийцев – на флангах, против иберийцев, выступавших за карфагенян. И однажды он очередной раз вывел свои войска из лагеря, но на этот раз иберийцы оказались в центре, а римская пехота – на флангах (и конница – на дальних флангах). Скорее всего, он хотел, чтобы этот маневр охвата с фланга совершила более организованная, обученная и дисциплинированная часть войска.
Карфагенский военачальник (он также носил имя Гасдрубал, что может ввести в заблуждение) действовал по обыкновению и не сразу заметил изменение в боевом порядке Сципиона. Когда он обнаружил его, то что-то менять было уже слишком поздно. На этот раз римский командующий вступил в сражение. Его конница и легионы отошли влево и вправо и перестроились в колонну, а затем охватили фланги карфагенян. Тем временем римская конница отогнала карфагенскую конницу, а легионы снова перестроились из колонны в линию и напали на карфагенских иберийцев на флангах, которые дрогнули и побежали. Легионы продолжали окружать с флангов карфагенский центр, пока тот пытался отразить фронтальную атаку иберийской пехоты Сципиона. Вскоре карфагенская армия превратилась в беспорядочно разбегающуюся толпу.
Теперь вся Испания принадлежала Риму. Задача Сципиона была решена, и он отправился по морю на родину. Сражение при Илипе показало, что он обладал тремя качествами великого полководца: нестандартным мышлением, стремлением к основательной подготовке и приверженностью к напряженной боевой выучке. Наконец в Риме появился достойный соперник Ганнибала.
Гасдрубал быстро укрепил свои войска в Италии, куда он прибыл в 207 году. Он взял на службу галлов, живущих в долине По, в результате чего численность его армии достигла почти тридцати тысяч человек. Он отправил на юг шесть всадников с письмом к своему брату, где сообщалось, что две карфагенские армии должны встретиться в Умбрии. Посланники сбились с пути и оказались в руках отряда римлян, который собирал продовольствие в окрестностях Тарента. Прочитав письмо, консул, следящий за Ганнибалом, скрытно от карфагенян отделил часть своей армии. Он отправился на север для соединения со вторым консулом, который встретился с Гасдрубалом у реки Метавр (ныне Метауро в области Марка). Консул прибыл ночью незамеченный противником, однако на следующий день Гасдрубал почувствовал какие-то изменения. Как написал Ливий: «А враги уже стояли перед своим лагерем, готовые к бою. Но битва не начиналась – Гасдрубал с несколькими всадниками выехал к передовым постам; он заметил в войске врага старые щиты, каких раньше не видел, как и отощавших коней; само войско выглядело многочисленнее обычного. Догадываясь, в чем дело, он поспешил дать отбой».
Опасения Гасдрубала подтвердились числом церемониальных консульских сигналов трубы. Когда ему сказали, что утром слышали два сигнала, а не один, то он понял, что в лагере находятся оба консула. Он верно предположил, что один из консулов тайно прибыл сюда с юга вместе со своей армией. Гасдрубал очень беспокоился о брате, считая, что тот мог потерпеть поражение и погибнуть.
Теперь, когда противник превосходил его по численности, у карфагенского командующего не осталось выбора, кроме как отступить. Это для него было лучше всего. С наступлением темноты он ушел и приказал, чтобы воины собирали свое имущество очень тихо. Проводники Гасдрубала бежали, и вскоре армия сбилась с дороги. Римляне нагнали ее и в следующем сражении разбили карфагенян. Гасдрубал храбро сражался и, как написал Ливий, не хотел пережить уничтожение своей армии. Он пришпорил коня и поскакал в самый центр вражеской когорты. Полибий отдал ему щедрую дань уважения: «Если же судьба отнимала всякую надежду на лучшее будущее и вынуждала его идти в последний бой, Гасдрубал в предварительных действиях и в самой битве не оставлял без внимания ничего, что могло бы доставить ему победу, вместе с тем и в такой же мере он думал и о возможности поражения, чтобы в этом случае не склониться перед обстоятельствами и не дозволить себе чего-либо, недостойного прежней жизни».
Голову Гасдрубала мумифицировали и отвезли на юг. Там ее бросили перед одним из военных постов Ганнибала. Римляне освободили двух карфагенских пленных и отправили их к Ганнибалу, чтобы рассказать обо всем том, что произошло. Рассказывают, что он в отчаянии воскликнул: «Узнаю злой рок Карфагена».
В последнем оплоте Ганнибала, в Бруттии, находился знаменитый храм Юноны. Эта богиня давно ненавидела Рим и, как мы уже видели, являлась основой карфагенской пропаганды. Ливий сообщает, что храм «стоял в густой роще, огражденный высокими пихтами; в середине ее было роскошное пастбище, где без всяких пастухов пасся всякий скот, посвященный богине». Здесь в 205 году карфагенский военачальник, который серьезно относился к созданию собственного образа, установил алтарь. На нем он подробно описал все свои деяния на греческом и на карфагенском языках, создав своего рода «деяния» ( res gestae ). Возможно, теперь это выглядит не столько хвастовством, сколько эпитафией потерянным надеждам.