Страница 3 из 93
Оливер указал на зеркало. Среди брызг крови было написано какое-то число. Пия прищурила глаза и стала внимательно рассматривать пять цифр.
— 1–6–1–4–5. Что это означает?
— Не имею ни малейшего представления, — ответил Боденштайн и осторожно, чтобы не нарушить следы, прошел мимо трупа. Он не сразу вошел в кухню, а осмотрел помещения, которые примыкали к зоне входа и холла.
Дом представлял собой бунгало, которое в действительности оказалось просторнее, чем выглядело снаружи. Обстановка была старомодной. Громоздкая мебель в стиле эпохи грюндерства,[1] орех и дуб с резьбой. В гостиной на полу, поверх коврового покрытия бежевого цвета, лежали выцветшие персидские ковры.
— У него, похоже, были гости, — Пия указала на журнальный столик, на мраморной поверхности которого стояли два бокала и бутылка красного вина; рядом находилась белая фарфоровая вазочка с косточками от оливок. — Входная дверь не повреждена, при первом поверхностном осмотре следов взлома не обнаружено. Может быть, он еще что-то пил со своим убийцей?
Боденштайн подошел к низкому журнальному столику, наклонился вперед и прищурил глаза, чтобы прочитать этикетку на бутылке вина.
— Безумие. — Он уже протянул руку, чтобы взять бутылку, но вовремя вспомнил, что на его руках не было перчаток.
— Что такое? — спросила Пия. Оливер выпрямился.
— Это «Шато Петрюс» 1993 года, — ответил он, глядя благоговейно на невзрачную бутылку зеленого цвета с такой престижной в мире вин красной надписью в центре этикетки. — Эта бутылка стоит примерно столько же, сколько небольшой автомобиль.
— Уму непостижимо.
Боденштайн не знал, имела ли в виду его коллега тех сумасшедших, которые тратят такие шальные деньги на бутылку вина, или тот факт, что жертва перед своей смертью — возможно, даже вместе со своим убийцей — пила такой драгоценный напиток.
— Что нам известно о погибшем? — спросил Оливер после того, как определил, что бутылка была наполовину пуста. Он испытывал откровенное сожаление при мысли о том, что оставшееся вино без особых церемоний будет вылито в раковину, прежде чем бутылка попадет в лабораторию.
— Гольдберг жил здесь с октября прошлого года, — сказала Пия. — Он выходец из Германии, но более шестидесяти лет жил в США и, должно быть, являлся довольно важной фигурой. Домработница говорит, что у него очень состоятельная семья.
— Он жил один? Он ведь был довольно старым человеком.
— Девяносто два года, но он был довольно крепким. У домработницы есть квартира в партерном этаже. Два раза в неделю по вечерам она не работает — один раз в субботу, а другой день определяет сама.
— Гольдберг был евреем? — Боденштайн внимательно осматривал гостиную и, будто в подтверждение, взгляд его остановился на бронзовом семисвечнике, который стоял на столике. Свечи в меноре не были зажжены.
Они вошли в кухню, которая в отличие от остальной части дома была светлой и современной.
— Это Ева Штрёбель, — представила Пия женщину, которая сидела за кухонным столом и поднялась при их появлении. — Домработница господина Гольдберга.
Ева была высокого роста, и, несмотря на низкие каблуки, ей пришлось лишь едва поднять голову, чтобы посмотреть в глаза Боденштайну. Он подал ей руку, разглядывая при этом ее бледное лицо, на котором отчетливо отразился испуг. Ева Штрёбель рассказала, что семь месяцев назад была нанята сыном погибшего Залем Гольдбергом в качестве домработницы для его отца. С тех пор она жила в квартире в партерном этаже, заботилась о старике и вела его домашнее хозяйство. Гольдберг был достаточно самостоятельным, отличался живым умом и невероятной дисциплиной. Он придавал большое значение упорядоченному образу жизни и трехразовому питанию. Из дома выходил очень редко. Ее отношения с хозяином носили дистанцированный характер, но были вполне добрыми.
— У него часто бывали гости? — поинтересовалась Пия.
— Не часто, но случались, — ответила Ева Штрёбель. — Один раз в месяц из Америки приезжал его сын и оставался на два-три дня. Кроме того, время от времени его навещали знакомые, но в основном вечером. Их имен я не знаю, потому что господин Гольдберг никогда не представлял мне своих гостей.
— Вчера вечером он тоже кого-то ждал? В гостиной на столе стоят два бокала и бутылка красного вина.
— Значит, здесь действительно кто-то был, — сказала домработница. — Я не покупала вино, а в доме его не было.
— Вы можете сказать, пропало ли что-нибудь?
— Я еще не смотрела. Когда я пришла в дом и… и увидела господина Гольдберга, я позвонила в полицию и ждала перед дверью. — Ева сделала неопределенное движение рукой. — Я имею в виду, что здесь все было в крови. И я поняла, что уже ничем не смогу помочь.
— Вы поступили совершенно правильно. — Боденштайн дружески улыбнулся ей. — Не беспокойтесь об этом. Когда вы ушли вчера вечером из дома?
— Около восьми. Я еще приготовила ему ужин и его лекарства.
— А когда вернулись? — спросила Пия.
— Сегодня утром, около семи. Господин Гольдберг любил пунктуальность.
Боденштайн кивнул. Затем он вспомнил о цифрах на зеркале.
— Вам говорит что-то число 16145? — спросил он.
Домработница удивленно посмотрела на него и покачала головой.
В холле послышались громкие голоса. Оливер повернулся к двери и увидел, что явился доктор Хеннинг Кирххоф собственной персоной — заместитель руководителя Центра судебной медицины во Франкфурте и бывший муж его коллеги. Раньше, во времена его работы в отделе К-2 во Франкфурте, Боденштайн часто и с удовольствием работал вместе с Кирххофом. Хеннинг был корифеем в своей профессии, блистательным ученым, почти с фанатичным отношением к работе. Кроме того, он являлся одним из немногих специалистов в Германии по судебной антропологии. Если выяснится, что Гольдберг при жизни был действительно важной персоной, то общественный и политический интерес значительно увеличит давление на отдел К-2. Тем лучше, что осмотр трупа и вскрытие будет проводить такой признанный специалист, как Кирххоф.
Боденштайн настаивал бы на вскрытии даже в том случае, если бы причина смерти была очевидной и однозначной.
— Привет, Хеннинг, — услышал Оливер позади себя голос Пии. — Спасибо, что пришел сразу.
— Твое желание для меня приказ. — Кирххоф сел на корточки рядом с трупом Гольдберга и стал его внимательно осматривать. — Дружище пережил войну и Освенцим, чтобы быть убитым в собственном доме. Невероятно.
— Ты знал его? — Пия, казалось, была удивлена.
— Не лично. — Хеннинг поднял глаза. — Но во Франкфурте его высоко ценили не только в еврейской общине. Если я не ошибаюсь, он был важным человеком в Вашингтоне и в течение нескольких десятков лет являлся советником в Белом доме, был даже членом Национального совета безопасности. Имел отношение к оборонной промышленности. Кроме того, много сделал для примирения Германии с Израилем.
— Откуда тебе это известно? — услышал Боденштайн недоверчивый голос своей коллеги. — Ты, наверное, быстро навел о нем справки через «Гугл», чтобы произвести на нас впечатление?
Кирххоф поднялся и обиженно посмотрел на нее.
— Нет. Я где-то об этом читал, и у меня это отложилось в памяти.
Это Пия вполне допускала. Ее бывший муж обладал фотографической памятью и недюжинным интеллектом, но в межличностном отношении, напротив, имел некоторые вопиющие слабости, был циником и мизантропом.
Кирххоф отошел в сторону, чтобы сотрудник отдела криминалистической техники мог сделать необходимые фотоснимки места преступления. Пия обратила его внимание на число на зеркале.
— Гм. — Хеннинг стал рассматривать пять цифр, максимально приблизившись к зеркалу.
— Что бы это могло означать? — спросила Пия. — Должно быть, написал убийца?
— Предположительно, — подтвердил доктор. — Кто-то написал их на крови, пока она была свежей. Но что они означают, я не имею ни малейшего представления. Вам следовало бы забрать зеркало с собой и провести исследование. — Вновь повернулся к трупу и вскользь заметил: — Ах, да, Боденштайн. Я не слышу вашего вопроса относительно времени наступления смерти.
1
То есть период 50-х—70 гг. XIX в.