Страница 97 из 120
— Я завтра положу на твой счет еще тысячу, — сказал Джо. — Если тебе здесь невыносимо, скажи нам. Не думай, что мы пытаемся удержать тебя с помощью денег. Если тысячи недостаточно, я положу две тысячи. Но мы хотим, чтобы ты осталась здесь, потому что любим тебя и, может быть, сможем помочь. Во всяком случае, постараемся.
— Мы должны найти какое-то оправдание тому, что ты не возвращаешься в школу. Все знают, что тебе остался еще год, — сказала Эдит.
— Многие девушки в девятнадцать лет бросают школу, — сказала Энн. — Скажите, что я собираюсь пойти на курсы секретарского дела в Нью-Йорке. И я действительно собираюсь.
— Эдит, люди этому поверят.
— Хорошо. Главное, чтобы мы все говорили одно и то же. И то же самое я напишу администрации «Оук-Хилл», — сказала Эдит.
Всех тех, кто знал об ее отношениях с Чарли Бонжорно: доктора Инглиша, дядю Артура Мак-Генри, мистера Слэттери, гинеколога, медсестру, — всех их выбрали ее родители. Как-то раз Энн пришло в голову, что, за исключением родителей, среди этих людей не было никого, кому бы она сама хотела обо всем рассказать. Проходили недели, а необходимость с кем-то поделиться не проходила. И дело было не только в том, чтобы кто-то выслушал именно ее рассказ, но и в том, чтобы она смогла рассказать всю историю от начала до конца. А рассказать ее можно было только одному человеку.
Однажды утром Энн спросила мать:
— Можно сегодня в клуб меня отвезет Гарри?
— Конечно. Мне он не понадобится, а твой отец в офисе уже много часов подряд. Ты собираешься играть в гольф?
— Нет. Просто поесть там ленч.
— Одна?
— Там всегда кого-нибудь да встретишь.
Энн уселась на переднее сиденье «кадиллака».
— В клуб?
— Нет, в Филадельфию. Мне нужно многое тебе рассказать.
— Ты и вправду говоришь про Филадельфию?
— Зависит от того, сколько времени займет поездка. Езжай помедленнее.
Энн заставила его пообещать, что он не станет прерывать ее, пока она не закончит свой рассказ. Они уже приближались к Филадельфии, когда Энн сказала: «Вот и вся история».
Гарри съехал на обочину и остановился. Он положил руки на руль, уронил на них голову и заплакал. Наконец достал носовой платок и заговорил:
— Я знал: что-то происходит, — сказал он. — Они здорово все замаскировали, но я чувствовал, что ты в какой-то беде. Где сейчас твой муж?
— Я держу свое слово. Я не знаю.
— Ты хочешь, чтобы я его разыскал?
— Нет, — сказала Энн. — Они ему устроят неприятности.
— Неприятности? Неприятности? Что ты собираешься делать? Это все, что я хочу знать.
— То, что я сейчас и делаю. Ничего особенного. Буду жить. Стреляться я не собираюсь.
— Господи Иисусе, девочка моя, даже не говори такого!
И Гарри снова заплакал, но на этот раз плач его прерывался бормотанием и какими-то неразборчивыми фразами, а Энн положила его голову себе на плечо и принялась гладить по лицу. Но как это обычно случается, плач неожиданно прекратился и Гарри глубоко вздохнул.
— Гарри. Дорогой, милый Гарри, — сказала Энн.
Он улыбнулся.
— Дорогой, милый Гарри, весь залитый солеными слезами.
— Поэтому ты и дорогой, и милый.
— У меня с собой трубка и табак. Я, наверное, закурю, — сказал Гарри.
Он принялся набивать трубку табаком, потом зажег ее, и благодаря этим простым действиям на душе у него стало легче.
— Мы с Мариан скопили больше четырнадцати тысяч долларов, не считая шести тысяч в облигациях «Либерти». Тебе надо уезжать.
— Возможно, я и уеду.
— Мы дадим тебе деньги. У них денег не бери.
— Не знаю, — сказала Энн. — Если я уеду, то почему бы им за это не заплатить?
— Нет, они это сделают для успокоения совести. Слишком легкое для них наказание. Они эти деньги не заработали потом и кровью. Выписали чек, и всех дел. Пора им понять, что чеком за проступки не расплатишься. Лучше возьми наши деньги, мы их заработали тяжким трудом и за долгие годы.
— Им это не понравится.
— Возьмешь ты деньги или нет, я ухожу. Я с ними больше жить в одном доме не буду.
— Если ты уйдешь, уйду и я.
— Хорошо, я именно этого и хочу.
— Нет, Гарри, я решила остаться. По крайней мере пока что.
— Почему?
— О… это мой дом, и они мои родители. В нашей семье и без меня несчастий хоть отбавляй. Если я уеду, кому от этого будет лучше? Мне их сейчас жалко. Они начинают понимать, что сделали что-то ужасное, но не знают, как им это поправить. И мне дома ничуть не хуже, чем в любом другом месте. А может, и лучше.
— Есть одна вещь, которую ты им не должна позволить. Ты не должна позволить им внушить тебе, что ты совершила ошибку. Ты, девочка, ошибок не совершала. Это они совершили ошибку. И такую ошибку, что они за нее будут наказаны.
Не успела Энн ответить, как послышался вой полицейской сирены и мгновенно возле левой дверцы машины возникла прикрытая широкополой шляпой физиономия.
— Неприятности? — спросил дорожный полицейский.
— Неприятности, но не вашего сорта, — ответил Гарри.
— Вы владелец этой машины?
— Я работаю на владельца.
— Регистрацию вашего хозяина и ваши права.
Гарри протянул ему и то и другое. Полицейский, не выпуская из рук документы, принялся его допрашивать.
— Вы что, считаете безопасным останавливаться прямо на шоссе?
— Ну, не знаю.
— Вы всегда останавливаетесь на шоссе, когда вам хочется поболтать с вашей подружкой? Я за вами наблюдаю уже минут десять.
— Мы здесь уже десять минут?
— Больше, чем десять минут. Я за вами наблюдаю десять минут.
— Мы не нарушили никаких законов.
— Нет, но если хотите остановиться, почему не съехать с главного шоссе? А вы, юная леди, кто такая? Горничная?
— Да, она горничная.
— Легкая добыча. Ну так что? Поедете, или как?
— Поеду, — сказал Гарри.
Полицейский сел на мотоцикл и снова подъехал к дверце машины.
— Бросай его, крошка. Он для тебя слишком стар.
Полицейский рассмеялся, бросил наглый взгляд через плечо, намеренно с силой нажал на газ, мотоцикл взревел, и блюститель порядка с ревом умчался прочь, радуясь, что на пути домой ему удалось немного поразвлечься.
Эдит Чапин не раз сожалела о том, что семейный врач появился в ее жизни так рано, и мало того что он мужчина, он еще и друг их семьи. Эдит не смущали взгляды и прикосновения доктора — она давно смирилась с его профессиональным беспристрастием, — и ничего нового о ней он уже узнать не мог. Однако у нее были тайны, которые она ему ни за что бы никогда не доверила. У Эдит не было наперсника, с которым она могла бы поделиться, в отличие от Энн, у которой был Гарри Джексон. У нее не было подруги, которой она могла бы доверить не просто какие-то интимные мелочи жизни, а сокровенную тайну. У Эдит были так называемые телесные тайны, функциональные секреты, которые в конечном счете даже и не были тайнами. Они, к примеру, не имели никакого отношения к вожделению. В разговоре с Джозефиной Лобэк или Роз Мак-Генри Эдит никогда не решалась назвать ни одного мужчину красивым. Она редко делилась хоть с кем-то своими тайными мыслями независимо от того, имели они отношение к потребностям и нуждам ее тела или нет. Даже с Джо она взяла на себя определенную роль, которую тщательно выбрала по своему усмотрению и в соответствии с его потребностями, и неуклонно ее придерживалась. Они с Джо могли предаться новым, не испытанным прежде восторгам страсти, но утром, после сна, они ни взглядом, ни словом не упоминали об этом ночном отклонении от обычных супружеских радостей. В разговоре с окружающими они называли друг друга «мой муж» и «моя жена» тоном, в котором звучало наивысшее одобрение их супружеских уз, но одновременно таилось и предупреждение слушателю не пытаться проникнуть в их глубь.
Во время своего длительного выздоровления Джо спал отдельно от Эдит, а в самые первые месяцы после несчастного случая они оба были так травмированы и встревожены, что им было не до физической близости. Но когда в Джо снова проснулась его прежняя страсть, препятствием к их близости оказалась его травма. Врачи предупредили Джо о серьезных последствиях повторного перелома, и когда он уже встал на ноги и готов был снова спать с женой, у нее из-за страха возможного перелома не было никакого желания близости. Джо пытался целовать Эдит и ласково гладить, но это возбуждало ее не более чем теплая ванна. Но когда он все же склонил ее к соитию, оно удовлетворило его одного, и после этого Эдит стала сводить все исключительно к прощальному поцелую перед сном. Если он клал руку ей на грудь, она убирала ее и говорила: