Страница 31 из 120
Боб Хукер не засмеялся.
— И весьма влиятельное лицо, Конрад. Мне не нужно напоминать вам об этом. Насколько я понимаю, вы не собираетесь снова баллотироваться в мэры, поэтому мы должны учесть то, что, когда кампания развернется — мемориальная кампания для Джо, — вы уже, вероятно, не будете мэром, а новый мэр может не захотеть участвовать в чем-то, что затеяли при прежнем мэре. Это все, что я имел в виду. А такие вещи быстро не делаются. И мы не хотим браться за это второпях.
— Нет, но мы и не хотим взяться за это слишком поздно.
— Я это, Конрад, понимаю.
— Я готов прямо сейчас дать на это дело тысячу долларов.
— Хм. Я, естественно, поддержу это, как только мы проведем несколько собраний и придем к какому-то решению.
Мэр хмыкнул.
— И я по-прежнему считаю, что мы должны собраться здесь или где-то еще, но не в муниципалитете. Вы меня понимаете, Конрад?
— Думаю, что да.
— У меня отличный офис, и нам никто не будет мешать.
— Хорошо, — сказал Конрад Йейтс.
— Я вам позвоню, — сказал Боб Хукер.
— Или я вам позвоню. Так или иначе, — сказал Конрад Йейтс, вешая трубку.
Еще не повесив трубку, он начал обдумывать следующий шаг. И через минуту Конрад включил селектор.
— Джо Раскин где-то поблизости?
— Не знаю, но я его поищу, — сказала секретарша.
— Мне он срочно нужен.
Не прошло и минуты, как заморгала лампочка селектора.
— Я нашла Джо Раскина. Он уже к вам поднимается.
Раскин вошел в офис мэра.
— Мэру привет, — сказал он. — Какие-то новости?
— У меня для тебя есть небольшая история, — сказал Конрад Йейтс.
— История мне не помешает, — сказал Джо Раскин, сотрудник газеты «Утреннее солнце», писавший репортажи о делах, связанных с полицией и муниципалитетом.
— Мне надо, чтобы это было в завтрашней утренней газете.
— Проще простого, — сказал Раскин. — Хотите снова баллотироваться?
— Ничего подобного, Джо. Но если мне понравится, как ты справишься с этим заданием, тогда, возможно, решив сделать другое важное объявление, я скажу тебе о нем самому первому.
— Мэр, все знают, что вы не собираетесь снова баллотироваться, но в чем все-таки дело?
— Это для завтрашней газеты, — сказал Конрад Йейтс.
— Вы так говорите, как будто не собирались отдавать ее «Стандард».
— Я и не собираюсь отдавать ее «Стандард». Они могут ее у вас скопировать, если захотят.
— Хорошо. Так в чем дело?
— Так: «Конрад Л. Йейтс, мэр города Гиббсвилля, объявляет, что собирается пожертвовать тысячу долларов — одну тысячу долларов — на мемориал в честь покойного Джо Б. Чапина, выдающегося адвоката и гражданина города Гиббсвилля, так как я всегда восхищался Джо Чапином, потому что он прекрасный гражданин и настоящий друг».
— Тысячу зеленых? — переспросил Раскин, записывая в блокнот. — А что за мемориал? Памятник, что ли?
— Еще не решил. Через несколько дней мэр соберет группу видных граждан, и они создадут комитет, чтобы решить, какой мемориал. Может, мемориальную доску. В любом случае что-нибудь стоящее, и я первый вношу тысячу долларов.
Раскин улыбнулся.
— За что вы сердитесь на Боба Хукера?
— Сержусь на Боба Хукера?
— Если это напечатают в «Солнце» прежде, чем он сам это опубликует, уж он на вас наверняка рассердится.
— Да нет, я просто хочу объявить об этом как можно скорее.
— Я не против, — сказал Раскин. — Что-нибудь еще?
— Это все, Джо. Спасибо.
— Спасибо вам, мэр, — сказал Раскин.
Джо Чапин умер. И за него началось сражение.
В 1909 году на улице Лэнтененго было достаточно весьма старых домов, так же как и на Северной Фредерик и Южной Мейн-стрит. Но старые дома на Северной Фредерик и Южной Мейн в действительности не были существенно старше видных зданий на Лэнтененго. К тому же пять или шесть домов на Лэнтененго были построены даже раньше некоторых домов на Северной Фредерик и Южной Мейн. Но даже в 1909 году между людьми, которые оставались жить на Фредерик и Южной Мейн, и теми, кто жил на Лэнтененго, уже было одно заметное различие: никто из процветавших в бизнесе и поднимавшихся по социальной лестнице не селился на Северной Фредерик и Южной Мейн, в то время как хозяева старых домов на этих улицах (даже в 1909 году) постепенно от своих домов избавлялись. Если житель Кристиана-стрит добивался в Гиббсвилле приличного успеха, он переезжал на Лэнтененго, чтобы жить рядом с теми, кто тоже добился успеха. Переезд на Северную Фредерик или Южную Мейн означал, что дела в этом семействе не так уж хороши. В 1909 году дом, построенный за 19-й улицей, хотя и на Лэнтененго, уже не считался престижным. «Им только бы жить на Лэнтененго», — говорили люди о своих соседях с Кристиана-стрит, строивших дома в квартале с номерами от 1900 и выше. Дома на Лэнтененго с номерами от 1900 до 2000 считались не более престижными, чем дом номер 1900 на Парк-авеню в Нью-Йорке. И все же это была улица Лэнтененго, и на ней происходило то, что называют прогрессом. В 1890 году границей престижной жизни была 16-я улица, теперь это была 19-я. В двадцатом веке никто не хотел переезжать на Северную Фредерик или на Южную Мейн, а любимой присказкой тех, кто жил на этих улицах, было: «Я здесь родился, я здесь и умру» или «Когда мне дадут стоящую цену, тогда я и продам».
У жителей Северной Фредерик и Южной Мейн деньги водились еще с давних времен. А у некоторых из тех, кто там жил, их было намного больше, чем у многих других. Но с социальной точки зрения дело было не в количестве денег: семья «X», жившая на Лэнтененго, могла быть давнишней богатой семьей Гиббсвилля, а могла быть недавно разбогатевшей семьей, но семья «Y», жившая на Северной Фредерик или Южной Мейн, была одновременно и старинной, и богатой.
Тот факт, что люди покидали Северную Фредерик и Южную Мейн, предпочтя Лэнтененго и всевозможные проезды и переулки, что появились в западной части Гиббсвилля за двадцатые годы, можно считать делом рук молодежи — молодых мужчин и женщин, повзрослевших за второе десятилетие века. И к концу третьего десятилетия их уход с этих улиц был настолько окончательным, что семьи, оставшиеся в старых домах, считались слегка (или не слегка) эксцентричными или были консервативны настолько, что это также воспринималось как чудачество. В этих домах и оставшихся в них семьях дети уже не рождались, а внуки рождались в новых или обновленных домах на улице Лэнтененго, а также в проездах и переулках (или, того хуже, в одной из больниц Гиббсвилля). «Исход» был почти всеобщим; и даже до того как в Вашингтон вместе со своими идеями прибыл мистер Франклин Д. Рузвельт, старые дома на Южной Мейн и Северной Фредерик стали олицетворением старомодного образа жизни — факт, неохотно и боязливо признанный сыновьями и дочерями, покинувшими эти памятники архитектуры и навещавшими их теперь лишь на Рождество и по семейным праздникам.
Однако 14 октября 1909 года массовое продвижение на запад хоть и ненадолго, но приостановилось, и эта временная остановка была вызвана женитьбой одной замечательной пары из Гиббсвилля. Супружество Эдит Стоукс и Джо Чапина считалось важным событием из-за положения в обществе невесты и жениха, а также из-за их семейных связей, но это событие было еще и источником радости жителей Южной Мейн и Северной Фредерик. Эдит Стоукс была с Южной Мейн, Джо Чапин — с Северной Фредерик, однако важнее всего прочего было то, что Джо забирал невесту в свой дом на Северной Фредерик, номер 10. И это событие было чуть ли не укором другим молодым людям, решившим купить или построить дом на Лэнтененго. «Если Северная Фредерик хороша для Джо, сына Бенджамина Чапина, значит, она хороша и для любого в Гиббсвилле», — говорили люди постарше. Джо своим решением заслужил их благодарность и доверие, а эти люди свою благодарность и свое доверие не раздавали направо и налево. Их особенно радовало решение Джо, потому что такой богатый красивый молодой человек и к тому же наследник старой гиббсвилльской семьи мог выбрать для своего жилья любое место, и никто бы не посмел его критиковать. Он мог бы построить калифорнийское бунгало в квартале домов с 2100 по 2200, и люди этому нашли бы оправдание. Джо Чапин, будучи Джо Чапином, уже пользовался популярностью среди друзей своих родителей; но когда к этой популярности добавились его деньги, его привлекательная внешность, тот факт, что он женился на девушке из Гиббсвилля, и то, что он предпочел поселиться не на Лэнтененго, а на Северной Фредерик, он сразу же зарекомендовал себя как молодой человек, который способен видеть различие между переменой и прогрессом и не станет отрекаться от ценных атрибутов прошлого лишь потому, что это атрибуты прошлого.