Страница 31 из 46
Среда ознаменовалась новыми значительными потерями. Стоимость «синих фишек» – самых высокодоходных акций – падала вниз, словно гирька отвеса. В четверг таких акций было уже почти тринадцать миллионов. К одиннадцати часам утра биржу охватила слепая паника. Даже Джесс Ливермор, снискавший славу «самого удачливого маклера с Уолл-стрит», вовсю продавал акции. Его поведение еще больше подхлестнуло панику. Перед биржей на Брод-стрит стала расти толпа перепуганных вкладчиков. Для их разгона пришлось вызывать полицию. В половине первого биржа закрылась.
В полдень несколько «подручных Бога» в лице самых крупных и влиятельных американских банкиров встретились и договорились о мерах по укреплению рынка. Паника начала стихать. Цены, несшиеся вниз, теперь столь же стремительно понеслись вверх.
По стране пронесся громкий вздох облегчения. Банкиры и биржевые маклеры продолжали уверять рядовых вкладчиков в фундаментальной устойчивости рынка. Крупные промышленники самоуверенно рассуждали о стабильности и процветании. В воскресных проповедях многие священники призывали паству извлечь урок из недавнего кризиса, к счастью быстро преодоленного, и вновь задуматься о духовных ценностях. Люди успокаивали друг друга, говорили, что у многих просто расшалились нервы, оттого и паника, а на самом деле это была буря в стакане воды. Но Лоренс Эллиотт, как и другие крупнейшие фигуры финансового мира, знал, что это не так. Подобно опытному шахматисту, он заранее вывел из-под удара все структуры своей компании и теперь, испытывая странное возбуждение, ждал дальнейшего развития событий.
* * *
В понедельник стоимость акций вновь начала падать, но оптимизм минувших дней позволил это стойко выдержать. Во вторник число продавцов акций на Уолл-стрит можно было сравнить с гигантской волной, накатывающей на пустынный берег. Акции никто не покупал.
* * *
В особняке Эллиотта на Пятой авеню Лоренс Эллиотт и Дюк Карлайл подняли бокалы за прозорливость Дюка и за спасение их обоих.
Глава 7
Сейчас он мог бы совершить убийство. Обстоятельства этому вполне способствовали. Он не помнил себя таким обозленным. И на Барти, и вообще на всех…
* * *
– Привет, Джайлз, – сказала она, поднимая голову от бумаг. – Что случилось? Вид у тебя жутко сердитый.
– Потому что я жутко сердит, – буркнул Джайлз.
– Почему? – уже не столь уверенно спросила Барти.
– Сейчас узнаешь почему. Потому что ты, Барти, частным образом пришла к моей матери с предложением, которое касалось издания книг. Ты сделала это не на редакторском собрании и не через обычные каналы и общепринятые процедуры…
– Боже мой, Джайлз! Откуда такой суконный язык? – Барти все еще думала, что он шутит. – Я и не подозревала о существовании в издательстве каких-то обычных каналов и общепринятых процедур.
– А стоило бы. Они действительно существуют.
– Но…
– И моя мать, ни с кем в издательстве не посоветовавшись, дает тебе свое согласие и предлагает заняться осуществлением твоих предложений. Твоим списком, который, как я понимаю, ты составляла единолично, тоже ни с кем не посоветовавшись…
– Боже мой! – Барти покраснела, ее большие глаза вспыхнули. – Джайлз, ты все не так понял.
– Неужели? Я так не думаю. Ты предлагала или не предлагала издать серию детективных романов?
– Да, предлагала. По весьма простой причине: детективные романы хорошо продаются. Романы Агаты Кристи расходятся… Даже не знаю, с чем сравнить скорость их продажи. Теперь и «Голланц» начал выпускать детективы. Мне показалось, что это хорошая идея.
– Но почему ты не спросила наше мнение: Генри, моего отца, ММ, мое, наконец? Наверное, спрашивать меня ты вообще сочла бесполезной тратой времени. В этом чертовом издательстве любое мое предложение воспринимают как поцелуй смерти.
– Джайлз, успокойся. Все было совсем не так, как тебе кажется. У нас с твоей матерью был разговор на уровне идеи.
– Надо же! И моя мать не предложила тебе обсудить твою идею с другими редакторами?
– В общем-то, нет. Пока рано что-либо обсуждать. Она просто предложила мне набросать план, подобрать авторов, прикинуть затраты, количество выпускаемых наименований, периодичность и так далее. И только.
– И только? Тебе поручают составить полный издательский график. Надо же, какой пустяк! И почему-то тебе одной, без консультаций с кем-либо.
Барти молчала, теребя листы корректуры на столе.
– Ну и как успехи? – спросил Джайлз. – Ты уже вся в новой работе? Воплощаешь свою идею? Составляешь собственный список?
– Джайлз, это вовсе не мой собственный список.
– А мне он видится именно таким, – сказал Джайлз. Дурацкое положение, в которое он себя поставил, полностью овладело им и теперь руководило его словами. – Ты же знаешь, Барти, другим это не понравится. Эдгару, Генри. Они сразу увидят, что это такое на самом деле.
– И что же это такое на самом деле? – спросила Барти, и в ее голосе появилась странная интонация. Пожалуй, даже знакомая. Джайлз с ужасом подумал, что с такими интонациями говорит его мать. – Так расскажи, что они увидят?
– Отвратительный пример семейственности, – бросил он. – Фаворитизм. Ты всегда ходила у нее в любимчиках. Мать не уставала ставить тебя в пример и близняшкам, и мне. Говорила, какая ты старательная и трудолюбивая. А как она восхищалась твоими успехами в школе! Потом усердная ученица Барти выросла и превратилась в замечательного редактора: грамотного, инициативного. Я тебе скажу, почему она расточает все эти комплименты. Мать просто хочет доказать себе и окружающим, насколько она была права, как умно она поступила. Пусть другие говорят, что, забрав тебя от родной матери, она сделала непростительную ошибку. Ей важно доказать, что это была не ошибка, а благодеяние. Это было… – Джайлз умолк, сообразив наконец, что́ говорит.
Лицо Барти было совсем белым, глаза стали еще больше, а губы дрожали.
– Уходи, – сказала она. – Убирайся отсюда. Немедленно.
– Барти, я…
– Убирайся!
Джайлз вышел. Закрывая дверь, он увидел, что Барти спрятала лицо в ладонях. Она вдруг превратилась в маленькую несчастную девочку. Джайлза охватило запоздалое раскаяние. Оно отдалось болью во всем теле. Джайлз прошел к себе в кабинет, запер дверь на ключ. Что он наделал? И как он мог это сделать?
* * *
– Венеция, слушай. У меня сегодня был ну просто потрясающий телефонный разговор.
– С кем? С новым любовником?
– Увы, нет. Но он все равно чудо. Он был на вечеринке.
– У Друзиллы?
– Да. Он фотограф. Зовут Седрик. Седрик Рассел. Знала бы ты, сколько там было милых разговоров. Посплетничали, конечно. Я сказала, что нам, пожалуй, тоже стоит сделать прически, как у Друзиллы. А он ответил, что у нас был бы просто неотразимый вид. И еще он сказал, что хотел бы нас сфотографировать. С новыми прическами. Конечно, если мы их сделаем.
– Это будут снимки для «Вога»?
– Да. Ты же не откажешься сниматься, правда? Ты обязательно должна согласиться. Я от тебя не отстану.
– Делл, я себя отвратительно чувствую. Вялая и жутко уставшая. Похоже, я опять начинаю толстеть.
– Нет, Венеция, тебе это только кажется. Тогда ты выглядела просто удивительно. И выброси такие мысли из головы. Прошу тебя. Обязательно выброси.
* * *
Сначала был гневный возглас, донесшийся снизу. Его сменила длинная обличительная речь с редкими паузами, когда обвиняемый пытался защищаться или, по крайней мере, вставить слово. Затем громко хлопнула дверь, и наступила благословенная тишина.
Пандора приподнялась и перевернулась на бок, облегченно закрыв глаза. Но тишина длилась недолго. Дверь спальни распахнулась. Вошел Себастьян: