Страница 11 из 681
– Пойдем ужинать.
Дача не электрифицирована. В комнатах уже темно, и Ольга ставит на стол два подсвечника на две свечи. На столе – бутылка вина, бутерброды, конфеты. Освещены только столик и диван, на который мы и садимся. По углам комнаты колеблются тени. Ольга разливает вино, потом нерешительно смотрит на меня и спрашивает тихо:
– Когда тебе надо уезжать, чтобы успеть попасть на аэродром?
– Около одиннадцати.
Ольга вздыхает, и я торопливо поясняю:
– Но, в принципе, мне можно туда и не спешить. У меня увольнительная до восемнадцатого июня.
А сам думаю, где я буду ночевать, если Ольга не решится сегодня оставить меня здесь. Но ее лицо светлеет.
– Значит, и спешить не будем. Заночуешь здесь.
– Удобно ли?
– Сегодня все удобно.
Она поднимает бокал.
– Ты спрашивал, почему наша встреча фатальная? Давай выпьем за нее, и я тебе все объясню.
Мы выпиваем, Ольга порывается чтото сказать, но я опережаю. Положив руку на ее ладонь, говорю:
– Оля, мы скоро расстанемся, скорее всего надолго, возможно, навсегда. Но я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. Люблю уже давно, с первой нашей встречи…
Оля почемуто смеется. Я удивленно поднимаю брови.
– Андрюша! Ты опередил меня. То же самое хотела сейчас сказать и я. Почти слово в слово. Действительно, сейчас такое время, что трудно загадывать даже на месяц вперед. Когда ты уехал, я решила: если не вернешься, значит, так тому и быть. А если вернешься до моего отъезда, значит – это моя судьба…
Я прерываю ее поцелуем и спрашиваю:
– Так я всетаки не понял, чего ты больше хотела, чтобы приехал или наоборот?
– А ты как думаешь?
– Думаю, хотела, чтобы приехал.
Вместо ответа Оля обнимает меня и целует. Оторвавшись от меня, она снова наполняет бокалы и предлагает:
– Выпьем за нашу судьбу.
Вино мы “закусываем” долгим поцелуем, таким долгим, что перехватывает дыхание. Оля упирается мне в плечи, отстраняется назад и смотрит мне в глаза долгим внимательным взглядом своих больших темных глаз. Она медленно, словно в полусне, расстегивает две верхние пуговки халата, берет мою руку и кладет себе на грудь. Сама она при этом закрывает глаза и затаивает дыхание.
Я осторожно ласкаю упругую девичью грудь с твердеющим розовым соском, пропуская его между пальцами, целую его, нежно захватывая губами. Оля вздыхает и расстегивает свой халатик до конца. Дальше все происходит уже само собой.
Время для нас перестает делиться на день и ночь, утро и вечер. Мы живем в какомто своем измерении. Отдыхаем, когда устаем, бодрствуем, когда любим. Когда в нас просыпается голод, я иду на кухню и демонстрирую Оле свои кулинарные способности.
Иногда, чтобы взбодриться, мы идем на озеро. Если это случается днем, то мы из предосторожности облачаемся. Причем Оля принципиально не застегивает верхнюю часть купальника, а заправляет ее под нижнюю, оставляя грудь открытой солнцу и моим восхищенным взорам.
Я вдохновенно обучаю ее премудростям сексуальной культуры, которой я вдосталь хлебнул в наши развращенные восьмидесятыедевяностые годы. И хотя это на нее, дитя сороковых, производит впечатление разорвавшейся бомбы, она оказывается на редкость способной ученицей. Все она схватывает с лету и во все привносит чтото свое, неповторимое.
Особенно по душе пришлась ей поза “наездницы”. Ее Оля исполняет виртуозно, с вдохновением. Она то откидывается назад, то садится прямо, как струна, закрывая глаза и прислушиваясь к своим и моим ощущениям. То она почти ложится на меня, пожирая мое лицо своими темными, бездонными, широко раскрытыми глазищами. Моими руками она манипулирует, как своими: кладет их то на свои бедра, то на ягодицы, то на талию, то на грудь, то сплетает их на плечах или на шее – словом, руки мои находятся там, где они ей в данный момент нужнее.
Какимто образом, постигая мое состояние, она то почти замирает, то ускоряет движения, то снова замирает, и в итоге мы приходим к финишу почти одновременно. Она падает на меня усталая, но безмерно счастливая.
Но, невзирая на это состояние опьянения любовью, гдето в подсознании все равно копошится предчувствие близкой общей беды. В предрассветных сумерках Оля лежит головой у меня на груди и смотрит в окно. Я глажу ее густые длинные волосы, а она вдруг шепчет:
– Знаешь, Андрюша, мне кажется, что мы с тобой спим и видим прекрасный сон, но вотвот зазвенит будильник, и все закончится кошмарным пробуждением…
– У всех будильников есть такие кнопочки, – пытаюсь я перевести это в шутку, – надо эту кнопочку нажать и досмотреть сон.
– Нет, Андрюша, – не поддерживает шутки Оля. – Этот будильник кнопочкой не выключить, ее у него просто нет. И самое страшное, что, когда он прозвонит, жить нам останется, быть может, всего ничего, а счастью нашему – и того меньше.
Я внутренне содрогаюсь от воистину пророческих слов Оли. Откуда у нее такое предчувствие? И что ей сказать? Утешать, врать, что это – игра воображения?
– Не надо об этом, – я целую ее, – пойдем лучше на озеро, уже утро.
Оля, как будто это не она только что высказывала мрачные мысли, живо бежит на кухню и собирает на скорую руку завтрак. Мы плывем на остров…
Возвращаемся мы, когда солнце стоит уже довольно высоко. Я гребу, а Оля полулежит на корме, закрыв глаза, подставив утреннему солнцу лицо и обнаженную грудь. Медленно гребу и любуюсь ее фигурой. Сергей был тысячу раз прав, когда говорил, что в купальнике от нее глаз не оторвешь. Бедняга, он не видел ее без купальника.
Внезапно Оля испуганно ойкает и поспешно натягивает купальник на грудь. Ее расширившиеся до предела глаза смотрят кудато за мою спину. Оборачиваюсь. На причале возле моей аккуратно сложенной формы стоит генералмайор авиации с четырьмя орденами Красного Знамени и Золотой Звездой на груди и внимательно смотрит на нас. Я цепенею. Лодка по инерции проходит вперед и ударяется носом в причал.
Ольга, пискнув: “Ой, папка!”, стремительно выскакивает из лодки и исчезает в доме. А мне бежать некуда. Положение мое довольно пикантное, но субординация есть субординация. Выхожу из лодки и, совершенно забыв, что я в одних трусах, представляюсь, став во фронт:
– Старший лейтенант Злобин, 129й истребительный полк 44й авиадивизии.
– Оденьтесь, старший лейтенант! – хмуро бросает генерал.
Начинаю одеваться, а он спрашивает:
– Это ваша дивизия дислоцируется под Елизовым?
– Так точно.
– Хм! А что это вы делаете здесь, в Подмосковье? Отрабатываете боевое взаимодействие?
Я уже одет и коротко объясняю генералу, почему я здесь, а не в Елизово.
– Так. Значит, завтра улетаете? – Он замечает на моей груди орден. – За что награда?
– Финская кампания. Шестнадцать боевых вылетов, два сбитых, товарищ генерал.
– Вояка, значит! – Лицо генерала добреет. – И много вас таких в 44й?
– Почти все, товарищ генерал.
– Слыхал я про вас, слыхал. – Генерал замолкает, потом тихо спрашивает: – Ну а это как прикажешь понимать?
Он кивает через плечо в сторону, куда исчезла Ольга. Что ему ответить? Задумываюсь на секунду и отвечаю просто:
– Любовь.
Генерал с интересом смотрит на меня, я жду, что он скажет. А он неожиданно улыбается.
– Любовь, говоришь? Ну, бог с вами, любитесь! Совет, как говорится, да любовь. – Лицо генерала вдруг снова становится серьезным. – Ох, не вовремя, старшой, не ко времени посетила вас эта любовь.
– А она, товарищ генерал, на время не смотрит.
– Вот как? – Генерал задумывается ненадолго и хлопает меня по плечу. – А ведь ты прав, черт возьми! Она всегда не вовремя и всегда вовремя. А уж если пришла сразу и к ней, и к нему, то уж тут ничего не поделаешь. Хоть земля под ними разверзнись, а они все обниматься будут. Так в обнимку в пропасть и полетят. Как зовутто тебя, сын?
– Андрей.
– А меня – Иван. Иван Тимофеевич. Пойдем в дом.
На пороге нас встречает Ольга. Она уже в сарафане и босоножках. Конечно, здорово смущена, но держится.