Танец сакур

Беременная Лиза была красива, той взрослой, чувственной красотой, которая исходит от женщины, познающей одно из чудес этого мира. Как бы хотелось увидеть ее не в безликом белом халате, а в одном из тех нарядов, что не скрывают, а, наоборот, подчеркивают положение будущей матери, прижать ее узкую спину к себе и положить свои руки поверх ее на выступающий живот.

— Алексей, ты слушаешь меня? — прервал его мысли настойчивый голос Сергея. — Я займусь вопросами в Гонконге. Что еще ты хочешь, чтобы я взял на себя? Проклятый Сочи?

— Лиза давно здесь? — невпопад спросил Алексей, сейчас этот вопрос волновал его гораздо больше, чем все дела, выпуски акций и стройки.

— Она приехала самой первой, — быстро ответил Сергей, — В Марсель, потом сюда. Отказывалась уходить из больницы, и там, и здесь, — Дорофеев до сих пор удивлялся преданности Лизы, начиная верить словам жены о ее подруге.

— Зачем? — скорее самому себе, чем другу, задал вопрос Алексей.

— Может быть, потому что ты ей небезразличен. Вообще-то у меня есть безнадежная миссия как-то повлиять на тебя, — усмехнулся Дорофеев. — Я-то считал, что период, когда я разбирался с твоими подружками прошел двадцать лет назад, но Катя думает по-другому.

— Как Лиза вчера?

— Плакала весь вечер и, судя по тому, что моя жена спала рядом с ней, а не со мной, то и всю ночь.

Корнилов медленно закрыл глаза, он снова причинил Лизе боль.

— Слушай, Алексей, глупо думать, что я могу повлиять на тебя, только хочу знать, что ты собираешься делать.

— Как-то участвовать в жизни нашего ребенка, — помолчав, ответил Корнилов.

— Наивный ты человек, — Дорофеев откинулся на спинку стула, — Если думаешь, что тебе дадут «как-то участвовать». Она будет выворачивать тебя наизнанку каждую вашу встречу, а ты потом будешь жалеть о каждом своем шаге.

— Я не могу бросить ни Лизу, ни сына, — проговорил Алексей, с удивлением глядя на Сергея, который души не чаял в своей дочери от первого брака и в их с Катей малышах.

— Бросить тебе тоже не дадут, — усмехнулся Сергей, Корнилов оказался на удивление глуп.

— Говори прямо! — если бы Алексей мог, он бы вспылил, но сейчас мог позволить себе лишь громкий шепот.

— Нет, это ты говори прямо, с ней. И не тяни до того дня, когда она уедет и решит начать жизнь без тебя, когда ты будешь видеть сына по расписанию или втянешься в судебный процесс. А потом будешь жалеть и думать, как она, — Дорофеев знал о чем говорил: глупость и гордость едва не стоили ему потери Кати и их детей.

— Я не могу сейчас, позже. Я должен все обдумать, — пытался возражать Корнилов.

— Нечего думать, — махнул рукой Сергей, — Это не сделка, не M amp;A.

— Я не могу ничего предлагать женщине, тем более, Лизе, когда сам даже поесть, не то что до туалета дойти не могу, — выбросил последний аргумент Алексей.

— Ну ты и кретин! — с жалостью посмотрел на него Дорофеев, — Пойду разбираться с твоими делами.

Как много слез, как в той песне «Cry me a river», что так любили слушать в студенческие годы. За прошедшие дни Лиза и правда выплакала целую реку слез, они текли по щекам, капали на подушку и никак не могли остановиться, сначала от мысли, что никогда больше не поговорит с Алексеем, потом из-за разговора с ним. Родной голос, родные глаза, холодные слова, уже так привычные от него. Напоминание о Кейко, ее слова «твой и мой», его жестокое «уйди, надо подумать». Лиза ушла, бросив печальный взгляд на прощанье, — закутанный в бинты словно мумия, злой и раздраженный, Корнилов был лучшим мужчиной на свете. Был ли он ее счастьем? — вряд ли. Слишком много обид и недоговоренностей, нежелания слушать и слышать. Могла ли она оставить его? — могла. Была бы счастлива после? — вряд ли. Лиза еще кое-как держалась, пока шла по коридору, садилась в машину и смотрела в окно на мрачный город, в котором так легко разбивались мечты. Конечно, она, как последняя дура, мечтала о другой реакции Алексея. Не верила в нее, а именно мечтала. Потом вдруг накатили слезы, не сдержанные, когда капля медленно ползет по щеке вслед за каплей, а безудержные и вульгарные со сдавленными рыданиями, красным носом и желанием крушить все на своем пути. Лиза почти выпала из автомобиля, стоило водителю только открыть дверь, обрадовалась теплым объятиям Катиной мамы, потом самой Кати, которая ласково гладила ее по голове и поила цветочным чаем, не просила остановиться, а просто была рядом, так и заснув возле Лизы.

Что ж, Корнилов был жив, — это была радость, которую еще несколько дней назад она бы считала величайшей на свете. Он не желал ее видеть, подтвердив все то, что и так понимала Лиза. Он не имел никакого права так поступать, как всегда, односторонне решив, что это ему надо подумать, словно Лиза ждала какого-то ответа. Нет, она, конечно, ждала…

Лиза не знала, чувствует Алексей к ней что-то или нет, скорее, нет, но не могла не вспоминать те дни, когда казалось, что чувства есть и с его стороны. А, может, она была просто дурой, допускающей мысль, что у мужчин есть чувства? Конечно, ей следовало уехать, но невозможно было уехать, не поставив последнюю точку над «и». И ведь, правда, что Алексей не сказал ей худшего из того, что мог, так, как мог только он — ранив одним словом? Он ведь просто просил ее уйти. Хорошо, пусть не просил, а приказывал, но все же…

Было слишком много метаний, сомнений и еще чего-то, что Лиза боялась называть трепетным словом «надежда». Хотя какая могла быть надежда, когда не хотели ни ее, ни ее ребенка?

Лиза проснулась в пять утра, небо было темным, кое-где сияли мелкие и какие-то несерьезные звезды, рядом тихо спала Катя. Щипало глаза от вчерашних слез, хотелось есть и ощущать себя в ласковых мужских руках, чтобы он прижимал ее к себе и, положив руки на живот, чувствовал легкие движения их сына. Утопия, как у Томаса Мора. Накинув халат, надеясь, что не встретит никого из Катиных домашних, а особенно Сергея, Лиза спустилась на кухню. За бутербродом с утиным паштетом и чашкой чая с молоком она вспоминала слова матери Алексея «ты готова оставить ему право выбора?» и фразу Катиной мамы «обида и предательство — это только этапы отношений, но не их конец». Что ж, она была слишком эгоисткой, чтобы оставлять право выбора кому-то другому.

За последние месяцы Лиза стала просто чемпионкой по замазыванию, закрашиванию последствий своего неумного поведения, а как еще можно было назвать вчерашние многочасовые рыдания? Она прошлась по своему отекшему и покрасневшему лицу тональным кремом, консиллером, хай-лайтером, шиммером, тщательно прокрасила каждую ресничку и нанесла на губы яркую помаду — она беременной, а не мертвой. Лиза надела красивое белье и новое яркое платье Etro, пусть Корнилов видит только жалкий белый халат, все эти приготовления придавали ей уверенности в себе.

На сей раз она злилась каждой задержки в пути, красному сигналу светофора, пешеходам, переходящим дорогу, боялась, что уверенность испарится так же быстро, как и вселилась в нее. До боли знакомая площадка перед больничным крыльцом, ступеньки, холл, лифт, еще один холл, коридор, дверь в палату Алексея.

На выходе из лифта Лизе встретилась Марина:

— Лиза, подожди, тебе не стоит… — попыталась ее остановить сестра Алексея.

— Это тебе не стоит говорить, что мне делать! — взорвалась Лиза, а потом пожалела, что ее гнев направлен не на того. — Это я как-нибудь решу сама, а тебе, может, стоит уже заняться своими делами! — она отстранила Марину и быстро прошагала по коридору.

Что ж, эта ненавистная дверь, как последний рубеж. И пусть она думает как героиня жалкой мелодрамы, но сегодня дойдет до конца. Лиза быстро вошла в палату, Алексей лежал, закрыв глаза. На секунду Лизу охватил страх, но тут Корнилов медленно моргнул, и она позволила себе облегченный вздох. Господи, она собиралась с порога наброситься на Алексея, а сейчас не могла произнести ни слова, но молчать тоже не могла.

— Все также не можешь мне аплодировать? — Лиза через силу вспоминала заготовленную речь. — Тогда послушай, просто помолчи и послушай, а потом я уйду, — она отошла к окну, не желая смотреть в его холодные глаза, но потом вернулась, убеждая себя, что трусость — только досадная помеха. — Ты всегда обвинял меня, а я молчала. Ты выбросил меня из-за игры в Кейко, но забыл, что играла в нее я не одна, я спала с одним мужчиной, а ты — с двумя женщинами. Но я молчала, я чувствовала себя виноватой. Ты велел мне уехать куда-нибудь, я уехала, не спросив ничего. Вчера ты велел мне уйти, и я ушла, опять промолчав. Господи, Алексей, я ни с кем не молчала столько, сколько с тобой! — Лиза села на стул и сжала голову руками. — Я всегда, как могла, боролась за себя, а сейчас я не знаю, что делать. Я думала, у нас с тобой начинает что-то получаться, что-то хорошее, а потом ты узнал про мой маскарад, а потом я узнала, что буду мамой. Ты хотел избавиться от меня, но получилось, что осчастливил меня. Наверное, мне нужно с достоинством развернуться и уйти, а я не могу, — Лиза почувствовала, как снова начинает плакать и насмарку все ее старания: консиллер, шиммер, хай-лайтер. — И я даже не знаю, что хочу услышать от тебя. Вернее, знаю, но не скажу этого никогда, потому что смешно быть настолько не реалисткой, — Лиза жалко улыбнулась, — Думать, что ты скажешь, что я дорога тебе, что ты хочешь меня и нашего ребенка, а не меня ради ребенка.