Феномен полиглотов

В отношении общего количества известных кардиналу языков Уоттс и Рассел не смогли достичь консенсуса. Рассел утверждал, что Меццофанти знал семьдесят два языка, и это имело религиозный смысл: согласно легенде, именно столько языков возникло в результате падения Вавилонской башни. Уоттс оспаривал некоторые из источников, на которые ссылался Рассел, указывал на случаи дублирования и избавлялся от религиозного пафоса, снижая свою оценку до шестидесяти или шестидесяти одного языка. Но разногласия были поверхностными. Ни тот, ни другой ученый не подвергали сомнению достижения и славу Меццофанти, и, что интересно, ни один из них не ссылался на божественные силы в своих попытках дать объяснение его таланту. Даже Рассел, для которого личность Меццофанти стала христианским символом. Вот что важно: они оба согласились с тем, что тридцатью языками Меццофанти овладел в совершенстве.

Несмотря на тщательность подсчетов Рассела и педантичный подход Уоттса, проявленные при распутывании свидетельских показаний и отделении фактов от выдумок современников Меццофанти, несколько ключевых вопросов все же остались без ответа. Это не только вопрос о том, какими критериями следует руководствоваться при оценке знания языка, но и вопрос об особенностях личности оценивающего.

Обычно считается, что носители языка обладают достаточной квалификацией, чтобы судить, насколько хорошо собеседник владеет их языком. Однако, учитывая их мнения, следует принимать во внимание особенности национальной культуры. В Болонье итальянцы бурно приветствовали все мои скромные попытки говорить на местном языке. То же самое я наблюдал, когда пытался говорить с мексиканцами и колумбийцами по-испански. В Тайване и Китае мои элементарные познания встречались вежливым энтузиазмом: «Ах, как хорошо вы говорите по-китайски!» – «На самом деле вы переоцениваете мои возможности», – отвечал я на это по-китайски и затем с улыбкой наблюдал, как меняется лицо собеседника, совсем не ожидавшего услышать от меня столь сложную фразу (которой меня научил один знакомый). Таким образом, становилось ясно, каким на самом деле было их мнение о том, насколько хорошо я говорю по-китайски.

С другой стороны, считается, что французам очень не нравится, когда какой-нибудь иностранец корежит их язык. Носители французского языка были бы более критичны при оценке ваших знаний, а, например, испанцы подошли бы к определению вашего языкового уровня более снисходительно. В Японии и Корее слабое знание иностранцем местного языка воспринимается с похвалой и одобрением, зато хорошее владение вызывает подозрительность. Уильям Раг, бывший посол США в Йемене и Объединенных Арабских Эмиратах, опираясь на свой многолетний опыт, говорил, что во время интервью арабским средствам массовой информации более правильным с точки зрения дипломатии является использование местного языка без оглядки на правильность произношения и применения грамматических конструкций: арабские зрители и слушатели, исходя из своих культурных традиций, предпочитают получать информацию из первоисточника, пусть и на плохом арабском, а не доверять словам переводчика, который может исказить смысл сказанного иностранцем. Из всего вышесказанного следует, что мнение носителя языка далеко не всегда является надежным критерием оценки, особенно в случае, когда носитель языка не имеет специальной подготовки.

Еще бо́льшая проблема – что уровни владения языком далеко не одинаковы даже среди носителей. При более-менее пристальном внимании к языковой практике любого сообщества становится ясно: правильность произношения, лексика и сложность применяемых грамматических конструкций в значительной степени зависят от того, какой социальный слой и географический регион страны представляет говорящий. Два человека, говорящие на разных диалектах одного языка, будут рассматриваться как носители языка даже при том, что они не могут объяснить, чем их версия языка отличается от стандартной. Тем не менее они могут выносить свои суждения, насколько правильно или неправильно иностранец говорит на их языке. Для жестовых языков данная проблема выглядит еще более серьезной. Под носителем языка в данном случае подразумевается тот, кто использует его с рождения, хотя большинство глухих детей рождаются у слышащих и, соответственно, не владеющих языком жестов родителей. (Возможно, я не прав, но этот факт может быть причиной того, что число студентов американских колледжей, изучающих язык жестов, выросло с 2006 по 2009 год более чем на 16 процентов: несмотря на наличие стойких сообществ глухих людей, нет никаких гарантий, что родившийся ребенок или взрослый человек никогда не попадет в эту категорию.) Стоит отметить: будучи биографом Меццофанти, Рассел никогда не указывал, кем были носители языка, чью оценку способностей кардинала он принимал в качестве доказательства.

Даже если представить, что все носители языка говорят одинаково, вызывает вопрос достоверность их оценки уровня знаний языка иностранцем. Ведь можно иметь произношение как у носителя языка, но при этом не иметь достаточных навыков для составления собственных, а не заученных фраз. Весьма спорно считать владеющим иностранным языком «в совершенстве» того, кто способен лишь бегло соединять слова, не задумываясь о вкладывании в них смысла. То, что часто называют «владением в совершенстве», на самом деле может быть всего лишь убедительной имитацией. Вполне возможно, что Меццофанти умел демонстрировать лишь видимость владения большинством из языков. Одним из доказательств служит его явное стремление к освоению фонетики, которое Рассел подметил, описывая английское произношение Меццофанти (курсив его): «Если бы я был настроен очень критично, – писал этот ирландец, – я мог бы сказать (как ни парадоксально это прозвучит), что по сравнению с речью носителей языка его произношение было слишком правильным, чтобы звучать абсолютно естественно».

Менее очевидное предположение заключается в том, что точной оценке способностей Меццофанти препятствовал его социальный статус. Его встречи с визитерами, вероятно, имели довольно формальный характер и не предусматривали разговоров на неожиданные или личные темы. Он имел возможность контролировать направление беседы, с тем чтобы никто из посетителей не мог поставить под угрозу его репутацию полиглота. Кто из современников осмелился бы заявить, что католический кардинал на самом деле не знает того языка, владение которым декларировал?

Легенды о способностях Меццофанти имели и иные источники. Посещавшие Италию туристы живо интересовались выдающимися событиями, прославляющими или, напротив, вызывающими отвращение к католической церкви. В поисках контраргументов для своих противников, утверждавших, что католицизм представляет собой живой труп, церкви было выгодно представлять миру такого Меццофанти, который являл бы собой некий идеальный, теологически чистый образ, – именно таким он и предстает в биографии, написанной Расселом.

Легко упустить из виду и тот факт, что представления об уровне владения иностранным языком со временем меняются, и предположение, согласно которому оценка «владеет в совершенстве» имела в восемнадцатом веке тот же смысл, что и сейчас, является в корне неверным. Так, например, в 1875 году удовлетворительным знанием французского языка по стандартам Гарвардского колледжа считалось умение переводить отрывки «легкой» французской прозы. То есть для того, чтобы ваше знание языка считалось удовлетворительным, вам не требовалось уметь хорошо говорить и понимать речь носителя языка.

Другой жизненный пример связан с именем гиперполиглота сэра Ричарда Фрэнсиса Бартона (1821–1890). Чтобы доказать британскому военному начальству, что он знает хинди, Бартон должен был перевести на английский язык две индийские книги, сделать перевод рукописного текста, написать короткое эссе и продемонстрировать владение устной речью[14] (кстати, со всеми этими заданиями он справился успешно). Как бы то ни было, но наибольших лингвистических успехов Бартон достиг в овладении разговорной речью: в 1853 году он стал одним из всего лишь десятка христиан, которым удалось совершить хадж и пробраться в священную для мусульман Мекку, выдав себя за индийского мусульманина, благодаря тому что он свободно, хотя и с акцентом, говорил по-арабски. Однако для его военных начальников владение языком определялось прежде всего знанием грамматики и умением переводить тексты.

14

Хинди стал для Бартона седьмым языком, который он выучил за свою жизнь, после латинского, греческого, французского, итальянского, провансальского, испанского и бирманского. Позже ему удалось освоить еще и гуджарати, персидский, санскрит, маратхи, арабский, синдхи и пенджаби, и все это еще до того, как ему исполнилось двадцать четыре года. В 1848 году он сдал официальные экзамены на шести языках и подготовился к сдаче еще двух. Помимо перечисленных он выучил языки телугу, тода, сомалийский и суахили. Считалось, что в общей сложности он говорил на двадцати девяти языках и одиннадцати диалектах. «В те дни, – писал Бартон, имея в виду времена Ост-Индской компании, – у оказавшегося в Индии здравомыслящего человека было два пути: либо стрелять, либо изучать языки». Процесс изучения языков облегчался за счет того, что местные женщины становились для британских военных «временными женами». Их даже называли «ходячими словарями». Бартон не чурался и общения с туземными проститутками, это помогло ему выучить язык в Сомали. Он стремился превзойти другого британского военного, Кристофера Палмера Ригби, который считался самым выдающимся полиглотом в индийской армии. Впрочем, никто и никогда не утверждал, что Бартон держал в активе все двадцать девять языков одновременно: он изучал их урывками, и когда ему довелось вернуться в Аравию после нескольких лет жизни в Англии, он вынужден был восстанавливать свое знание арабского. Наиболее вероятно, что он никогда не держал в активе более трех-пяти языков одновременно, что совсем немного для искателя приключений и весьма далеко от приписываемого ему умения говорить на двадцати девяти языках. Прим. автора.