Страница 85 из 150
— Как твои “люди–цветы”, — добродушно отозвался Кен.
— Да. Как “люди–цветы”. В конце концов, девиз “Make Love Not War” можно истолковать как торжество Афродиты над Аресом…
Граймс засмеялся, хотя ему было не слишком весело.
— Прекрасно, Кларисса. Организуем мероприятие этой ночью. Пусть все выбираются из корабля и разбредаются по окрестностям — на тот случай, если Зевсу придет в голову пошвыряться молниями. Вильямс что‑то растолстел и обленился за последнее время. Так что ему не повредит, если и для него найдется дельце, раз уж он взялся во всем этом участвовать…
Вильямс превзошел себя. На его взгляд, обстановка была вполне спокойной.
Когда корабль затих и опустел, Граймс, Соня, Кларисса, Кен и еще добрая дюжина специалистов всех мастей погрузились в одну из шлюпок, куда было заблаговременно уложено все необходимое.
Солнце почти село, когда они приземлились на голой, выглаженной ветрами площадке на вершине горы. Едва люк распахнулся, в кабину потянуло тонкой струйкой ледяного ветра.
Следом за Граймсом участники эксперимента по очереди покидали шлюпку и спускались на скалу, где ничего не росло и не могло расти. Последние из группы передавали вниз оборудование, прежде чем спуститься самим. Мольберт, прожектора для подсветки, тюбики с красками, кисти. Затем камеры — для фото и видеосъемки. Одна из них позволяла передавать изображение на принимающее устройство, которое располагалось в долине у подножия горы. И, наконец, звукозаписывающие устройства.
Молча, очень медленно Мэйхью и его жена вышли в центр площадки в сопровождении Граймса и Сони, которые несли все, что могло понадобиться Клариссе. Граймс установил мольберт, затянутый черным холстом, и настроил подсветку. Соня разложила на земле краски и кисти. Мэйхью, чье тонкое лицо было бледным и встревоженным, снял с плеч Клариссы тяжелый плащ. Теперь она стояла обнаженная, как и в прошлый раз, и только узкий лоскут грубого меха был обернут вокруг ее бедер наподобие килта.
Она стояла, обняв себя руками, словно хотела прикрыть свою роскошную грудь — но не от стыдливости, а от холода. Наверно, так же выглядели ее предшественницы, которые населяли когда‑то этот мир, подумал — снова подумал! — Граймс. И совершали тот же магический ритуал, который она намеревалась совершить сейчас.
Мэйхью сунул руку в карман, извлек оттуда крошечную склянку с галлюциногеном и стаканчик из тонкого стекла, наполнил его и протянул Клариссе.
— Выпей это, дорогая, — мягко произнес он.
Кларисса приняла у него мензурку, осушила одним глотком и отбросила прочь. Стекло разлетелось с хрустальным звоном, неожиданно громким, несмотря на свист ветра.
— Ты же босиком… — пробормотал Мэйхью, опустился на четвереньки и принялся подбирать осколки. Кларисса не обращала внимания. Она стояла неподвижно, как статуя. Поднявшись на ноги, Кен обнял ее за плечи свободной рукой — словно пытался подбодрить ее и…
…И проститься?
— Я не могу достучаться до нее, — шепнул он Граймсу. Голос телепата звенел от напряжения и обиды. — Кто‑то… или что‑то не пускает меня к ней…
Все трое — Граймс, Соня и Кен — отошли к шлюпке, где, держа аппаратуру наготове, собрались ученые. В этот момент солнце скрылось за горизонтом. Остался только свет прожекторов, в лучах которых стояла Кларисса, а выше — почти пустая чернота неба, по которой разбросаны редкие блестки тусклых звезд.
На востоке, над самым горизонтом, вырастала туманная сияющая арка — там восходила Линза Галактики. Казалось, порывы ветра, овевающие скалу, долетали сюда из межзвездного пространства.
Все так же, как в прошлый раз. Почти. Один элемент принципиально отличался — люди, которые стояли вокруг. На этот раз на вершине горы стояли скептики и прагматики, а не религиозные фанатики. Но напряжение становилось почти невыносимым.
Медленно, нерешительно Кларисса наклонилась к нагромождению кистей и тюбиков. Вот она выбирает кисть. Окунает ее в баночку с краской, потом выпрямляется… Быстрыми, уверенными движениями начинает рисовать.
Но это неправильно, понял Граймс. Все это — неправильно. В прошлый раз она использовала белый холст. В прошлый раз она работала яркими, почти светящимися красками. А что за существо появляется на холсте? Что это за тип — высокий, худой, в красных чулках, бородка клинышком, улыбка как у обезьяны… Человек?! Но где вы видели человека с крошечными козлиными рожками на темени? С длинным гибким хвостом, который заканчивается острием, похожим на наконечник стрелы?..
И это бог?
Возможно, Пан…
Нет, не Пан. Пан никогда не выглядел подобным образом.
Затем раздался ужасающий треск, вспышка света на расстоянии вытянутой руки… нет, пожалуй, даже ближе. Но свет был не белым, как в прошлый раз, а тусклый, неестественный пурпур. Удушливо запахло серой.
И он появился. Он стоял и смеялся. Он стоял в клубах черного дыма и смеялся.
Граймс услышал, как один из ученых выпалил, почти со смехом:
— Что за черт?
Но это и был черт — вернее, дьявол собственной персоной. Он тоже смеялся, показывая очень белые и очень острые зубы. Потом его правая рука — неожиданно изящная — выпрямилась, точно пружина, и пальцы сомкнулись на запястье коммодора.
— Вы арестованы, — произнес дьявол. — И я вынужден предупредить вас, что все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас.
— Но на каком основании? — раздался возглас Сони. — Какого…
Дальше была только темнота, более глубокая, чем темнота между Вселенными, и абсолютная тишина.
Как долго продолжалось это путешествие? Вечность или долю микросекунды? Оба ответа могли быть верными.
Снова появился свет — но не яркий, а слабый, точно в тумане. Но свет появился, и под ногами было что‑то твердое — и чьи‑то пальцы все еще крепко сжимали его кисть. Граймс посмотрел вниз — он не был расположен смотреть наверх, хотя не испытывал ни страха, ни стыда — и обнаружил, что стоит на чем‑то, похожем на мраморную мозаику. В конце концов он решился поднять глаза — очень медленно.
Изящные красные туфли с заостренными носками — примерно его размера.
Тощие, но мускулистые ноги, туго обтянутые ярко–алыми чулками или лосинами. Короткие штаны в виде фонариков, какие носили в шестнадцатом веке. Алый дублет, расшитый золотом… Внезапно Граймс почувствовал, что страх почти исчез. Это же Мефистофель. Участник маскарада или оперный певец, не имеющий ничего общего с реальным воплощением вселенского зла.
Коммодор поднял глаза чуть выше — и его самоуверенность начала стремительно таять. На лице незнакомца было выражение величавого безразличия — и мощи, непомерной мощи, которая позволяет сохранять безразличный эгоизм.
— Мы должны поздравить нашего друга с блестяще проведенной операцией, Ватсон, — произнес кто‑то на безупречном английском. Говоривший стоял за спиной у Граймса.
— Конечно, мой дорогой Холмс, — ответил другой голос, более низкий. — Но вы уверены, что это тот самый человек? В конце концов, судя по его униформе, он офицер и, вероятно, джентльмен…
Мефистофель рассмеялся чуть презрительно.
— Насколько мне известно, злодеев немало и среди так называемых джентльменов. Но я выполнил свою часть сделки и теперь могу вернуться к себе. Здесь чертовски холодно и неуютно.
Последовала уже знакомая тускло–пурпурная вспышка, запахло серой, и он исчез.
— Оглянитесь, дружище, и позвольте нам взглянуть на вас, — проговорил первый из англичан.
Граймс медленно повернулся. То, что он увидел, не слишком его удивило.
Перед ним стояли двое. Один — высокий, тощий, с орлиным профилем, в странного вида жакете с широким поясом — Граймс знал, что они называются “норфолкскими”, плаще с капюшоном без рукавов и в войлочной охотничьей шляпе. Второй — приземистый, коренастый, с усами как у моржа, одетый очень строго — вплоть до черного сюртука и начищенной высокой шляпы.
Граймс разглядывал незнакомцев. Они разглядывали его.
— Верните ее, — произнес наконец высокий. — Верните ее мне, и у меня к вам не будет никаких претензий.