Страница 31 из 36
Антон сам прилетел за мной в Семиречье. В течение недели он переворошил все мое семейство, все наши дальнейшие планы. Да и что я могла там найти для себя? «Работенку», как ты выражаешься, в школе — преподавателем физики? Рушились все надежды на кандидатскую — какая уж там кандидатская?
В течение (одной!) недели Антон продал наш дом, большую часть обстановки, остальную погрузил в контейнеры и отправил нас в Алатау. Поселились мы, конечно, у Дарьи: заняли еще и ту гостиную, в которой ты когда-то, в свой первый приезд, был поселен Антоном. В моей комнате — мы с Аленкой, а в гостиной — папа с Алешкой. А Дарье осталась боковая комната — со Степаном.
Теснотища, конечно, жуткая — шесть человек на 32 квадратных метрах. Но что было делать? Я очень боялась, что Степан вредно подействует на папу — он у меня и так держался на честном слове. Но произошло гораздо худшее: Степан папу возненавидел. Или меня — не знаю, что точнее.
Оказалось, что за эту же неделю Дарья свой брак со Степаном узаконила. Ей — 53, Степану — 58... Но не в возрасте дело, я даже была за них рада. Самое грустное в этом браке для нас оказалось, что Дарья одновременно с регистрацией брака оформила свой дом на Степана — передала ему, как хозяину. И тут началось! Прежде всего Степан потребовал с нас увеличить плату — до 50 рублей в месяц. Я, конечно, Дарье платила за свою комнату, хотя и втайне от Татьяны, а теперь мы занимали уже две комнаты, вчетвером... Что скажешь Степану в ответ? Прав он или не прав — разве в этом дело? Мы в одно мгновение превратились в назойливых, нежеланных квартирантов, которых терпят только из «благородства» (выражение Степана). А Татьяну в наши квартирные дела я просто боялась вмешивать. Да и что она могла сделать теперь, когда домом командовала не Дарья, а Степан? И совсем наша жизнь в «Дарьотеле» сделалась невмоготу, когда в доме объявился младший сын Степана — Николай. То ли сбежал из детдома (хотя ему ведь уже лет семнадцать — не меньше), то ли из училища... Не знаю. И начался сущий ад: Степан требует освободить для сына спальню, которую мы занимаем с Аленкой, папа грозит подать на Степана в суд — за матюки и оскорбления, а Николай, которого Дарья поселила на веранде, стал липнуть к моей Аленке.
Я думала, сойду с ума от всего этого. И в лаборатории тоже тарарам. После пятой или шестой попыток нам удалось-таки сфотографировать излучение биоплазмы (знаешь, словно звездное небо — тысячи мелких, четких точек на черном-пречерном фоне! И такая четкость... Даже под лупой не теряют свои очертания — когерентность излучения сказывается...). Фотографии излучения биоплазмы (а мы их получили в сентябре) всех, конечно, подстегнули, ребята теперь работали до глубокой ночи — как львы, говорил Антон. Все так остро вдруг почувствовали себя на пороге крупного открытия, так заразились идеей Антона получить уже не плоскую фотографию, а объемную голограмму излучения биоплазмы, что у меня просто сердце разрывалось на части по вечерам: и страх за своих, у Дарьи, и стыд перед ребятами — как я могу уйти раньше всех?
В конце концов я не выдержала — рассказала все Антону. О наших мытарствах в «Дарьотеле». Что мне оставалось делать? А Антон, узнав обо всем, прямо озверел. Силой оставив меня работать в лаборатории до ночи, сам поехал к Дарье и устроил там такой дебош, что приехала милиция. К счастью для Антона, в тот вечер они оба — и Степан, и его отпрыск — были крепко «поддатыми». Забрали в отделение их, а не Антона. Хотя Дарья вопила, разумеется, на весь квартал, что драку затеял сам Антон. Да так, я думаю, и было. В лабораторию он вернулся весь изодранный — рубаха до пупа, лацкан пиджака оборван, а галстук вообще где-то потерял. Вернулся и заявил мне категорическим тоном: «Завтра же перебирайтесь к нам». А я как представила...
Ты же видел: Колющенки занимают трехкомнатную квартиру — вчетвером. Куда еще мы там втиснемся — тоже вчетвером? Да со всем нашим барахлом. Но Антон был непреклонен: сам на другой день приехал к Дарье на грузовике (я была в лаборатории), погрузил все наши вещи, папу... Вот так мы и расстались с Дарьей. И целый месяц — только представь себе! — целый месяц жили с Колющенками одним общим муравейником: Антон с Татьяной — в спальне, мы с Аленкой заняли детскую, а в общей гостиной разместили всех мужчин: папу и трех парней. Прямо на полу спали.
Не можешь Себе представить, как я благодарна им обоим. — Антону и Татьяне. Они меня вернули к жизни, донимаешь? За этот месяц мы с Татьяной стали как родные сестры. Все, что нас разделяло раньше, вдруг обернулось такой мелочью, такой ерундой! А на папу Антон произвел просто потрясающее впечатление: своей волей, работоспособностью (он ведь раньше двух-трех часов ночи почти никогда не ложится спать), своей твердостью... Заставил-таки он моего папу бросить пить! За этот месяц папа у нас полностью освоил обязанности домохозяйки: закупал продукты, встречал парней из школы, следил за их уроками, даже обеды научился готовить.
Но долго так продолжаться наш муравейник, конечно, не мог. Антон и Татьяна выбили для нас двухкомнатную квартиру в новом доме. И вот мы уже вторую неделю у себя дома. Можешь представить мое счастье? Тесновато, конечно, две комнаты всего, но зато — свои. И у меня все, все наладилось. Я теперь торчу в лаборатории до полуночи — только бы успеть добраться до наших «Черемушек» последним автобусом, и за свое семейство совершенно спокойна: папа для ребят теперь за двух — и за себя, и за маму. Так что я все же поверила и в добро, и в справедливость. И теперь мне не страшно ничто на свете. Теперь я могу выдержать все.
Вот что со мной произошло, Гена. А в остальном... Желаю тебе счастья, Гена. Правда. Я за эти десять месяцев пережила такую бездну горя, что способна, кажется, пожелать счастья кому угодно, даже подонку Николаю, который едва не искалечил душу моей Аленке. Даже ему. А два месяца назад я готова была его убить. Вот что со мной произошло, Гена.
Л. Коренева.
23.Х.74г.
P. S. Что же касается всего остального... Я знала, чем кончится наше с тобой «четвертое состояние жизни». Да и ты тоже знал — сразу же. Иначе не написал бы мне в своем редакционном блокноте:
«Если я когда-нибудь скажу вам, что встретил самую очаровательную на свете женщину, — я скажу вам правду.
Если я когда-нибудь скажу вам, что люблю вас больше всех на свете, — я скажу вам правду.
Если же я когда-нибудь скажу вам, что не могу прожить без вас ни дня; ни минуты, — я обману и вас, и самого себя».
XIII
«Милочка, дорогая, впервые в жизни я не знаю, что сказать. Все слова и пустые, и банальные. Пережить такое... Я просто не могу поверить. Какое-то полушоковое состояние. Такое ощущение, что сам себе наплевал в физиономию.
Я вновь и вновь возвращаюсь к тем строкам твоего письма, где ты рассказываешь о смерти мамы и ваших мытарствах у Дарьи. Ты пишешь, что я тебя предал. Можно, конечно, и так расценить мой отъезд на Дальний Восток. Можно. Но ты ведь умная, мужественная женщина. Ты же должна понять, что у меня тут все сплелось в гордиев узел: и планы журнала, и мое положение лидера редакции, и личная жизнь — тоже, конечно. Разрубить этот гордиев узел сплеча? Да если бы передо мной был только этот узел. Вериги на плечах — вот что главное. Может, и гнусно так говорить о детях, одного из которых я вообще никогда в глаза не видел, но ведь они есть, живут, нуждаются и в пище, и в одежде. Как тут быть? Да что там говорить!
Милочка, я понимаю, что в наших отношениях наступила критическая фаза. Нет нужды, я думаю, убеждать тебя в том, что главная причина этого кризиса в недостаточной информированности друг о друге. Но теперь, я надеюсь, мы уже знаем друг о друге все. Я не собираюсь навязываться — насильно мил не будешь, я это хорошо понимаю. И все же я хочу, чтобы ты твердо знала главное: в тебе я встретил ту единственную, которую можно искать всю жизнь, а встретить лишь за час до смерти.
Твой Геннадий. 29.X.