Страница 4 из 36
Тадеуш Славек — поэт, переводчик, эссеист, литературовед. Родился в 1946 году. Много лет связан с Силезским университетом (был его ректором); специалист по истории английской и американской литературы, переводил, в частности, Уильяма Блейка, Аллена Гинзберга, Шемаса Хини, но также Джона Леннона и Джима Моррисона, потому что музыка — его хобби: он давно уже записывает чтение стихов и музыку для контрабаса (форма «эссе для голоса и контрабаса»). Публицист еженедельника «Тыгодник повшехны», печатался также в журналах «Брульон», «Одра» и др.
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…
Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.
Конечно, человек верующий не должен клясться всеми святыми с дурными намерениями либо забавы ради — это грех. Но разве только о том речь? Разве, к примеру, политические акции, проводимые во имя Бога, не злоупотребление его именем? Gott mit uns?[15] Но быть может, то же самое можно сказать и про борьбу в защиту религиозных чувств, оскорбленных публикацией карикатуры на Магомета или концертом поп-звезды Мадонны?
Однако можно из духа противоречия спросить: а что, довериться другому человеку как Богу — ошибка? А если именно таким образом в полной мере проявляется человечность в экстремальных ситуациях? Скажем, довериться врачу…
И опять же: что сегодня должна означать эта заповедь для неверующего?
Когда врачи и младший медперсонал лодзинской клиники, сотрудники Марека Эдельмана, вспоминают, какая атмосфера царила у него в отделении, иногда они говорят, что доктор для больных был как Бог Отец. Ему, например, хотелось, чтобы медсестрами были очень красивые женщины: пускай пациенту кажется, будто над ним склоняется ангел. Ну а прежде всего — больных лечила уже сама вера в то, что делает Доктор.
— Но ведь больные, с которыми вы имели дело, уповали на Господа Бога?
— По-разному бывало. Да, одна пациентка сказала: «Мой муж сидит одесную Господа Бога и следит, чтобы операция удалась». Потом она вышла замуж в Швеции, ей было семьдесят лет, хорошая была баба. Да, люди и такое говорили. Но разве Господь Бог научил профессора Моля, как правильно накладывать шов?
— Моля — нет, но людям придавала сил вера в то, что Господь Бог на их стороне.
— Все хотели жить. И точка. Если бы Господь Бог желал отправить их на тот свет, они бы все равно сопротивлялись. Одна больная, лежа в предоперационной палате, говорила: «Сколько можно ждать, пускай меня разрежут, пускай уже придет конец». Но она имела в виду не конец своей жизни, а конец болезни и страданий. Она верила не в Господа Бога, а в профессора Моля. Ясно? Существуют какие-то общие понятия — довольно темные, но до человека их смысл доходит. Человек понимает, что такое боль. И хочет жить, поэтому хватается за любую соломинку. Достаточно раз в жизни увидеть солнце, чтобы впредь подсознательно отдавать себе отчет в том, что, когда наступит конец, не будет уже ничего. И никогда больше он солнца не увидит. Потому что потом уже ничего нет. Только он не очень-то понимает, что значит «ничего». Надо там побывать, чтобы это понять.
— Вы когда-то рассказывали, что однажды сами словно бы побывали по другой стороне. Вы попали в аварию и увидели это «ничего».
— Да. Я знаю, что там ничего нет. Ничего. Там ни темно, ни светло, ни холодно, ни тепло… Надо только понять, что это такое. Испокон веку организм живет, умирает и становится удобрением для последующих организмов.
Так уж устроена природа. Все очень просто.
— Смерть пациента вы переживали так же, как смерть товарища там, в гетто?
— Не знаю. Это вообще нельзя сравнивать. Нет таких мерок. Это разные вещи: другие времена, другая смерть. Ведь в больнице никто не умирал потому, что кому-то вздумалось его убить. Человек умирал, потому что не было антибиотиков и других лекарств, потому что то, сё, пятое, десятое, потому что он был болен. Это естественная смерть. А не смерть оттого, что тебя убивают. Это вообще вещи несравнимые.
— Но вы воспринимали каждую такую смерть как свое поражение?
— Что значит «свое поражение»? Мой профессор говорил, что к смерти нужно привыкнуть, потому что каждый человек должен когда-нибудь умереть, а медицина не всемогуща. Так что нужно было только — как сейчас говорят — обеспечить людям достойное умирание.
— Вас трижды выгоняли из разных больниц…
— Ну и что с того?
— Каждому требуется в жизни своя точка отсчета, свой идеал. Хорошо, пускай не Бог — может ли быть таким идеалом какой-нибудь великий человек? Какой-нибудь авторитет? Говоря сегодняшним языком — идол?
— У каждого есть свой идол. Моими идолами были те, кто в 1939 году организовывали schutzbund[16] — такие отряды самообороны — и боролись с фашизмом. Для кого-то другого идол — Папа Римский. У каждого свои идеалы, в которые он верит.
Я верю в мудрый социализм. В детстве для меня не было ничего лучше. Мама мне говорила: «Поедем со мной в Вену, увидишь социализм». Она поехала, а я, идиот, нет. Вот и все.
— Что для вас, бундовцев, было самым важным?
— Бунд не был ни большой политической, ни — впоследствии — военной силой, он был моральной силой. Нравственные ценности притягивали к Бунду десятки тысяч людей. Перед войной большинство еврейских мандатов в Варшавском городском совете было у бундовцев — это кое-что значит. Это значит, что вроде бы религиозные евреи голосовали не за религиозные партии, а за то, чтобы человек человеку был друг. Именно это провозглашал Бунд.
— Что сейчас осталось от этого социализма?
— Я необъективен, но на самом деле идеология Бунда победила. Победила хотя бы главная его идея: дружба и защита слабых, — выразившаяся в требовании культурно-политической автономии для меньшинства. Все говорили, что это невыполнимо. До войны культурно-политическая автономия нигде не функционировала. Разумеется, умные люди не сомневались в ее необходимости — просто негоже было пренебрегать слабыми, а тем более преследовать их и убивать. Для социалистов слабый был сильнейшим.
Потом была война. Гитлер уничтожил Бунд.
Но сегодня культурно-политическая автономия в Европе существует. Пример — такой взрывоопасный регион, как Испания. Каталония — самостоятельная страна, со своими законами, своим языком. У басков самая большая культурно-политическая автономия в Европе, и никто не собирается ее у них отбирать, хотя эта гнусная ЭТА[17] все время мутит воду. Сейчас в Европе сложные проблемы решаются путем переговоров, а не с позиции силы. Это колоссальное достижение, к которому Бунд приложил руку. Хоть в Европе он и был маргинальной партией, но обладал моральной силой.
— А другие идеалы, кроме этого важнейшего: дружба и защита слабых, у Бунда были?
— Все крутилось вокруг этого. Когда в 1940 году немцы свозили на Банковую площадь подкупленных варшавских головорезов, чтобы те били евреев, именно бундовские организации защитили обитателей гетто.
— А у сегодняшних социалистов есть хоть что-то общее с бундовцами?
— У меня с ними практически нет контакта. Сейчас это другой мир. Не знаю, не могу ничего сказать. Я ведь имел дело с довоенными деятелями… Не стану называть фамилии, они вам ничего не скажут, но международное социалистическое движение объединяло прогрессивные силы.
15
Бог с нами (нем.) — девиз на гербе Германской империи; с XIX в. широко использовался в немецких войсках (в частности, был начертан на пряжках ремня).
16
Schutzbund — «Союз обороны» (нем.), военизированная организация Социал-демократической партии Австрии, созданная в 1923 г. для самообороны членов социал-демократических и рабочих организаций от вооруженных отрядов хеймвера («Союз защиты родины») — националистического военизированного объединения.
17
ЭТА (баск. ETA, Euskadi Та Askatasuna — «Страна басков и свобода») — баскская леворадикальная националистическая организация сепаратистов, выступающая за независимость Страны басков (создана в 1959 г.).