Страница 52 из 76
Девочка ожила, услышав знакомый голос. Я поставила ее на ножки. Она побежала быстро, смеясь и косолапя.
Через несколько шагов я обернулась: девочка смотрела мне вслед и махала ручкой.
Еще на лестничной площадке поняла: Буров в квартире не один. За дверью слышались голоса, мужские, громкие. Похоже, там спорили.
Диво.
К Бурову никогда не приходили друзья. Было что-то неправдоподобное в том, что человек, родившийся в Москве, выросший здесь, окончивший университет, не имеет ни одного друга-приятеля, который бы захотел с ним встретиться, поболтать, покурить, пусть даже выпить. Буров объяснял так: первые годы после окончания факультета встречались, перезванивались, потом ребята стали жениться, девчата выходить замуж. Семья же — маленький личный мир. Допуск в него ограничен. Интересы — локальные. Студенческая дружба зарастала, как нехоженые тропинки... Все понятно. На факультете были только оценки в зачетных книжках. После факультета — служебное положение, публикации, командировки. У всех все складывалось по-разному. И кто-то кому-то завидовал, тайно и явно. И это тоже было понятно. Потому что была жизнь, были живые люди. Кто-то работал в ТАССе, слал корреспонденции из Нью-Йорка, Парижа, Токио... Кто-то ездил от «Правды» во Вьетнам, на Кубу, в Мексику... Кто-то мотался по стране — Сахалин, Душанбе, Печенга. А кто-то работал на обувной фабрике «Альбатрос» в многотиражке, которая выходит один раз в неделю... Впрочем, Буров считал, что некоторым повезло еще меньше, чем ему, послали литработниками в районные газеты — в глухомань, на Север.
Я не стала нажимать кнопку звонка. Открыла дверь своим ключом. Прошла прихожую и заглянула в комнату.
В кресле напротив Бурова сидел высокий мужчина с очень спокойным бледным лицом. И эта бледность была особенно заметной, возможно, благодаря темным, немного вьющимся волосам и такому же темному строгому костюму.
Увидев меня, он молча встал и поклонился. Буров, который сидел спиной ко мне, с напряжением повернул шею, не вставая, сказал:
— Это и есть моя любимая жена Наташа.
Мужчина обошел журнальный столик, остановился в двух шагах от меня.
Буров сказал:
— Знакомьтесь. Это мой сокурсник. Тот самый Бронислав Александров.
Бронислав взял мою руку, поднес к губам. Немного улыбнулся:
— Я представлял вас именно такой.
— Спасибо, — смутилась я. — Честно говоря, я представляла вас совсем другим.
— Андрей наговорил обо мне всяких ужасов? — спросил Бронислав.
— Нет. Я думала, на Севере, ну...
— Живут суровые, просоленные морским ветром мужчины, способные сразиться с белым медведем. Я угадал?
— В общем, да.
Бронислав вздохнул и сказал как-то виновато:
— Дело в том, Наташа, что я уже около года обитаю в Москве. И суровые приметы Севера в условиях цивилизации оказались не более стойкими, чем черноморский загар.
Тот самый Бронислав Александров.
Я вспомнила наш разговор с Буровым, когда мы однажды сидели после ужина, и был вечер, и в открытые на балкон двери доносились звуки улицы.
Буров тогда сказал:
— Со мной на курсе учился парень, который всегда вытаскивал билет номер один.
— Всегда? — не поверила я.
— В пяти случаях из шести.
— И где он сейчас?
Буров усмехнулся. Из-за темноты не поняла: злорадно или иронически.
— Ему везло только на билеты.
— Он тоже в многотиражке?
— Хуже, — Буров чиркнул спичкой, прикуривая. Пустил клуб дыма, который, как шар, поплыл вверх. И свет уличных фонарей, ластящихся к потолку, красиво высветил его. — Послали куда-то литрабом на Север в районную газетенку.
— Ты считаешь, это хуже, чем раз в неделю выпускать многотиражку на «Альбатросе»?
— Хочешь посоветовать и мне поехать на Север? — В голосе и насмешливость, но и мельтешение. Не совмещаются они, как чай и пиво в одном стакане.
— Я хочу сказать, что там, на Севере, в районной газетенке, горы материала.
— Материал есть и на «Альбатросе».
— «Альбатрос» — это Москва. А на московский материал всегда найдутся люди способнее тебя и более удачливые. Парень же, который всегда вытаскивал билет номер один, вытащит его вновь. В лице какого-нибудь необыкновенного рыбака, лесоруба, шахтера... Не знаю... И не забывай, опять-таки экзотика. Мне неприятно смотреть на эти стандартные, однообразные, как галоши, дома... А цветное фото северного сияния привело бы меня в восторг.
— Это особенность твоего личного восприятия.
— Нет, не личного... Странно. Но порой ты не понимаешь самых простых вещей.
— Значит, вы расстались с Севером? — спросила я, глядя Брониславу прямо в глаза. — И вам не жаль?
— Север был для меня только школьной скамьей. А со школьной скамьей рано или поздно всегда приходится расставаться. Давайте, я вам помогу.
И он помог мне снять плащ. И отнес его на вешалку. Буров ни разу не обременил себя такой заботой.
— Бронислав теперь большой начальник, — сказал Буров, глядя в сторону балкона. — Ответственный секретарь всесоюзного журнала. Это уже орбита.
— Поздравляю, — сказала я.
Буров сказал:
— Ты лучше приготовь нам обед.
— Будет сделано, товарищ командир.
— Вам помочь? — спросил Бронислав.
— Спасибо. Приучена обходиться без помощников.
— Андрей, однако ты феодал, — заметил Бронислав.
Буров засмеялся:
— Слишком сильно сказано... Просто я не хозяйственный товарищ...
На кухне провозилась больше часа. Захотелось блеснуть кулинарными способностями — накормить мужчин чем-нибудь вкусным. Нажарила мяса, картошки, сделала соус из сушеных грибов, все это поместила в кастрюлю, накрыла крупно нарезанными помидорами, присыпала зеленью. Минут десять продержала на огне. А потом...
Потом Бронислав не выдержал, заглянул на кухню:
— Чем это так вкусно пахнет?
Я улыбнулась, промолчала.
— Секрет фирмы, — догадался Бронислав. — Жаль, я терял время в бесполезном споре с Андреем.
— Он и студентом был таким спорщиком? — спросила я.
— Да. На курсе никто не мог его переспорить. Впрочем, что там на курсе! Пожалуй, на факультете не было более упрямого студента.
— Почему же ему так не повезло?
— В чем? — Бронислав понял, что я имею в виду. Но он не ожидал такого прямолинейного вопроса. И, может, немного смутился. Произнес вполголоса: — Вы подразумеваете журналистскую деятельность?
— Журналистскую деятельность. Он бездарен?
— Не думаю. Студентом он был просто ленив.
— Я уверена, что многие бывшие ленивые студенты стали сегодня крупными журналистами.
Бронислав согласился:
— Вы правы. У Андрея другое... Во всяком случае, тогда было другое. Помнится, на четвертом курсе я ему однажды сказал: «Старик, у тебя мозг, как серная кислота. Он все разъедает. Твои книги погибают в состоянии эмбриона...»
— А у вас есть книги?
— Три. Я член Союза писателей, — Бронислав порозовел, сказал смущенно: — Только, ради бога, извините. Дал зарок не хвастаться этим, а скромности не хватает.
— Это хорошее хвастовство. И даже приятное... Первый раз вижу живого писателя. В смысле — в жизни, а не по телевизору или в журнале...
— Я лучше пойду к Андрею, иначе потеряю сознание от восхищения самим собой.
— Скажите Бурову, пусть расстилает скатерть.
Обед получился. Мужчины были очень довольны. Произносили тосты только за меня... Где-то в конце, когда пили кофе, Буров рассказал, как он обнаружил в архиве сведения о моем отце, рассказал о встрече с генералом, о том, что под Астраханью живет однополчанин отца, рыбак по фамилии Зинченко. Тогда-то Бронислав и предложил Бурову съездить в Астрахань в командировку, написать очерк для их журнала...
Астрахань не порадовала. Поезд пришел поздно вечером. Накрапывал мелкий дождь. Тьма дремала на улицах, и редкие фонари светили вполсилы, словно боялись ее разбудить. Таксисты торговались, лениво, нехотя. Наконец кто-то согласился довезти нас до гостиницы. Она оказалась недалеко от вокзала, но улица была перекопана. Аварийная лампочка висела над мостовой красной точкой, и свет падал вниз, на присыпанные землей доски, оранжевый и слабый.