Страница 37 из 82
— В таком случае королю следовало попросить меня навестить тебя, — сказал я.
— Такая мокротень! — отозвался Беокка. — Я ни разу не видел такого дождя с того года, когда умер архиепископ Этельред. Король не знает, что идет дождь. Бедняга. Он борется с болью. Это не продлится долго.
— И он прислал тебя, — напомнил я.
— Он попросил тебя об услуге, — сказал Беокка с ноткой былой суровости.
— Продолжай.
— Фагранфорда — отличное владение, — сказал Беокка, — король был щедр.
— И я был щедр к нему.
Беокка махнул своей искореженной левой рукой, как будто отвергая это мое замечание.
— Сейчас в этих владениях находятся четыре церкви и монастырь, — продолжал он решительно, — и король просит твоих гарантий, что ты будешь их поддерживать в должном состоянии, как того требуют их хартии и твой долг.
В ответ я улыбнулся.
— А если я откажусь?
— Пожалуйста, Утред, — устало промолвил он. — Я всю жизнь с тобой боролся!
— Я велю управляющему сделать все необходимое, — уверил его я.
Он посмотрел на меня своим здоровым глазом, как будто оценивая мою искренность, и, как показалось, был удовлетворен увиденным.
— Король будет благодарен.
— Я думал, что он попросит меня покинуть Этельфлед, — сказал я дерзко. Было всего несколько людей, с которыми я мог разговаривать об Этельфлед, но Беокка, который знал меня еще подростком, был одним из них.
Он пожал плечами.
— Прелюбодеяние — тяжкий грех, — сказал он, однако без особой страсти.
— А также преступление, — ответил я весело. — Ты сказал об этом Эдварду?
Он вздрогнул.
— Это была юношеская глупость, и Бог наказал девушку. Она умерла.
— Твой бог так добр, — заметил я язвительно, — но почему он не решил заодно убить ее королевских бастардов?
— Их забрали, — ответил он.
— Вместе с Этельфлед.
Он кивнул.
— Они не дают ей с тобой увидеться, ты знаешь это?
— Я знаю.
— Ее заперли в Святом Хедде, — сказал он.
— Я нашел ключ.
— Господь хранит нас от порока, — сказа Беокка, перекрестившись.
— Этельфлед любят в Мерсии, — отозвался я, — а ее мужа — нет.
— Об этом известно, — сказал он отстраненно.
— Когда Эдвард станет королем, он посмотрит в сторону Мерсии.
— Посмотрит в сторону Мерсии?
— Датчане придут, отец, — сказал я, — и начнут они с Мерсии. Ты хочешь, чтобы лорды Мерсии сражались за Уэссекс? Ты хочешь, чтобы народ Мерсии сражался за Уэссекс? Единственный человек, который может их на это вдохновить, это Этельфлед.
— Ты можешь это сделать, — сказал он преданно.
Я придал этому заявлению ровно то значение, которое оно заслуживало.
— Мы с тобой из Нортумбрии, отец. Они считают нас варварами, которые едят своих детей на завтрак. Но они любят Этельфлед.
— Я знаю.
— Так что позволь ей быть грешницей, отец, если это обезопасит Уэссекс.
— И я должен сказать это королю?
Я засмеялся.
— Ты должен сказать это Эдварду. И скажи ему еще вот что. Скажи ему, что нужно убить Этельволда. Никакой жалости, никаких семейных чувств, никакого христианского прощения. Просто прикажи мне, и он мертв.
Беокка покачал головой.
— Этельволд — глупец, — точно определил он, — и большую часть времени он еще и пьян. Он заигрывает с датчанами, мы не можем этого отрицать, но он признался королю во всех грехах и был прощен.
— Прощен?
— Вчера вечером, — сказал Беокка, — он проливал слезы у королевского ложа и поклялся в преданности его наследнику.
Я рассмеялся. На мое предупреждение Альфред ответил тем, что вызвал Этельволда и поверил лжи этого глупца.
— Этельволд попытается захватить трон, — произнес я.
— Он поклялся этого не делать, — убедительно сказал Беокка, — поклялся на пере Ноя и на перчатке святого Седда.
Это перо, как считали, принадлежало голубю, которого Ной выпустил с ковчега в те дни, когда шел такой же сильный дождь, как и тот ливень, что барабанил сейчас по крыше «Двух журавлей».
Перо и перчатка святого были самыми ценными реликвиями Альфреда, и он, без сомнения, поверил бы любой клятве, произнесенной в их присутствии.
— Не верь ему, — сказал я, — убей его, иначе он причинит неприятности.
— Он дал клятву, — возразил Беокка, — и король поверил ему.
— Этельволд — предательская душонка, — сказал я.
— Он просто глупец, — ответил Беокка с пренебрежением.
— Но глупец с амбициями, который имеет законные основания претендовать на престол, и эти притязания будут использованы.
— Он уступил, признался во всем, он раскаивается и был прощен.
Какие же мы все глупцы. Я видел, как совершаются одни и те же ошибки, раз за разом, поколение за поколением, мы все еще верим в то, во что хотим верить. Во влажной тьме той ночи я повторил слова Беокки.
— Он уступил, он признался во всем, он раскаивается и был прощен.
— И ему поверили? — холодно спросила Этельфлед.
— Христиане — глупцы, — ответил я, — они готовы поверить во что угодно.
Она стукнула меня по ребрам, и я хихикнул. Дождь стучал по крыше Святого Хедды. Конечно, мне не следовало здесь находиться, но настоятельница, дражайшая Хильда, делала вид, что ничего не знает.
Я находился не в той части монастыря, где в уединении жили сестры, а в одном из строений во внешнем дворе, куда допускались миряне.
Там были кухни, где готовилась еда для бедняков, больница, в которой могли умереть нуждающиеся, и эта комната на чердаке, служившая тюрьмой для Этельфлед. Ее нельзя было назвать некомфортабельной, хотя она и была небольшой.
Ей прислуживали служанки, но этой ночью им было велено отправиться спать вниз, в подсобку.
— Мне сказали, что ты ведешь переговоры с датчанами, — сказала Этельфлед.
— Так и было. Я использовал Вздох Змея.
— Ты ведешь переговоры и с Сигунн?
— Да, — сказал я, — и она в полном здравии.
— Лишь Богу известно, почему я тебя люблю.
— Богу известно все.
Она ничего на это не ответила, просто заворочалась рядом и натянула покрывало до головы и плеч. Ее волосы отливали золотом на моем лице.
Она была старшим ребенком Альфреда, и я наблюдал, как она росла и превратилась в женщину, наблюдал радость на ее лице, которая сменилась горечью, когда ее отдали замуж за моего кузена, и я видел, как радость снова вернулась.
В ее голубых глазах мелькали коричневые крапинки, нос был маленьким и вздернутым. Это было лицо, которое я любил, но сейчас на этом лице были видны следы беспокойства.
— Ты должен поговорить со своим сыном, — сказала она, ее голос приглушенно раздавался из-под покрывала.
— Набожные речи Утреда ничего для меня не значат, — заметил я, — так что я скорее поговорю со своей дочерью.
— Она в безопасности в Сиппанхамме, как и другой твой сын.
— Почему Утред здесь? — спросил я.
— Этого захотел король.
— Они превращают его в священника, — зло сказал я.
— А меня они хотят превратить в монахиню, — сказала она так же зло. — У них это получится?
— Епископ Эркенвальд хотел, чтобы я приняла обет, я плюнула ему в лицо.
Я высвободил ее лицо из-под одеяла.
— Они и правда пытались?
— Епископ Эркенвальд и моя мать.
— Что произошло?
— Они пришли сюда, — сказала она сухо, — и настаивали на том, чтобы я пошла в часовню, и епископ Эркенвальд произнес кучу злобных слов на латыни, а потом протянул мне книгу и велел положить на нее руку и пообещать хранить клятву, которую он только что произнес.
— И ты это сделала?
— Я сказала тебе, что сделала. Я плюнула ему в лицо.
Некоторое время я лежал молча.
— Должно быть, его убедил Этельред, — сказал я.
— Что ж, я уверена, он хотел бы отослать меня подальше, но моя мать сказала, это была воля отца, чтобы я дала обет.
— Сомневаюсь.
— Тогда они вернулись во дворец и объявили, что я приняла обет.
— И поставили стражу на ворота, — добавил я.
— Я думаю, это для того, чтобы ты не зашел, но ты говоришь, что стража ушла?