Страница 24 из 82
Мы плюнули на ладони и ударили по рукам, и так я стал владельцем Детища Тюра. Нужно было купить дегтя, чтобы прошпаклевать его, и мы провели два дня на берегу реки, загоняя густую смесь из горячего дегтя, конского волоса, мха и шерсти в обшивку.
Корабельная мачта, паруса и конопляная оснастка были вытащены из хранилища на луг, где размещались лодки, и я заставил своих людей бросить грязную таверну и спать рядом с кораблем. Мы натянули парус в качестве навеса над кораблем и спали либо на палубе, либо под корпусом.
Похоже, что мы понравились Фритхофу, или ему просто нравилась сама мысль о том, что один из его кораблей снова окажется на воде.
Он приносил эль нам на луг, в четырехстах или пятистах шагах от Снотенгахамского крепостного вала, и выпивал с нами, рассказывая старые истории о давно минувших битвах, а в ответ я рассказывал ему о своих путешествиях.
— Я скучаю по морю, — говорил он с ностальгией.
— Пойдем вместе с нами, — приглашал я его.
Он с сожалением качал головой.
— Ярл Сигурд — хороший лорд, он присматривает за мной.
— Увижу ли я его перед отъездом? — спросил я.
— Сомневаюсь, — ответил Фритхоф, — он с сыном отправился на помощь твоему старому другу.
— Хэстену?
Фритхоф кивнул.
— Ты был с ним всю зиму?
— Он все обещал, что к нему присоединятся еще люди, — сочинил я, — он говорил, что они придут из Ирландии, но ни один не появился.
— Прошлым летом у него все было довольно хорошо, — сказал Фритхоф.
— Пока саксы не захватили его флот, — добавил я с недовольством.
— Утред из Беббанбурга, — Фритхоф тоже говорил с недовольством, прикоснувшись к молоту на своей груди. — Утред осаждает его сейчас. Поэтому вы ушли?
— Не хочется помереть в Британии. Да, потому мы и ушли.
Фритхоф улыбнулся.
— Утред умрет в Британии, мой друг. Ярл Сигурд отправился прикончить ублюдка.
Я прикоснулся к молоту.
— Да принесут ему боги победу, — сказал я благочестиво.
— Убей Утреда, — сказал Фритхоф, — и Мерсия падет, а когда помрет Альфред, падет Уэссекс, — он улыбнулся. — Зачем ехать во Фризию, когда тут такое происходит?
— Я скучаю по дому, — ответил я.
— Построй свой дом здесь! — с энтузиазмом воскликнул Фритхоф. — Присоединись к ярлу Сигурду, и ты выберешь себе собственные владения в Уэссексе, возмешь десяток саксонских жен и будешь жить как король!
— Но сначала я должен убить Утреда? — спросил я осторожно.
Фритхоф снова дотронулся до амулета.
— Он умрет, — произнес он с таким выражением, как будто изрекал истину.
— Множество людей пытались убить его, — сказал я. — Убба пытался!
— Утред никогда не сталкивался в битве с ярлом Сигурдом, — сказал Фритхоф, — или с ярлом Кнутом, а его меч быстрее змеиного языка. Утред умрет.
— Все умирают.
— Его смерть предсказана, — сказал Фритхоф, и заметив в моих глазах интерес, он снова прикоснулся к молоту. — Есть одна колдунья, — объяснил он, — и она видела его смерть.
— Когда? Где?
— Кто знает? — ответил он. — Наверное, она знает, и так она предвещала ярлу.
Я почувствовал неожиданный приступ ревности. Оседлала ли Эрция Сигурда ночью, как оседлала меня? Затем я подумал, что Эльфадель предсказала мою смерть Сигурду, но мне сказала обратное, а это значит, что кому-то из нас двоих она врала, или Эрция, несмотря на свою привлекательность, не богиня.
— Ярлу Сигурду и ярлу Кнуту предначертано сражаться с Утредом, — продолжил Фритхоф, — и пророчество говорит, что ярлы победят, Утред умрет, а Уэссекс падет. А это значит, ты теряешь возможность, мой друг.
— Может, я и вернусь, — сказал я и подумал, что однажды, может быть, вернусь в Снотенгахам, потому что, если мечта Альфреда об объединении всех англоязычных земель сбудется, то датчане должны быть изгнаны из этого и всех остальных городов между Уэссексом и дикой шотландской границей.
Ночью, когда пение в снотенгахамских тавернах стихло и городские собаки замолчали, часовые, охранявшие корабли, пришли к нашим кострам и приняли нашу еду и эль.
Так было на протяжении трех ночей, а затем, на рассвете следующего дня, мои люди пели, по каткам из бревен скатывая Детище Тюра вниз в Тренте. Корабль закачался на воде. Потребовался день, чтобы загрузить балласт и еще полдня, чтобы распределить камни правильно — с небольшим уклоном на корму.
Я знал, что корабль будет протекать, все они протекают, но к вечеру второго дня не было никаких следов воды выше заново размещенных камней балласта. Фритхоф сдержал слово и принес весла. Мои люди на веслах поднялись на несколько миль вверх по течению, потом развернулись и привели корабль обратно.
Мы уложили мачту на пару стапелей, привязали к ней сложенный парус и закрепили наши скромные пожитки под небольшой полу-палубой на корме. Последние серебряные монеты я потратил на бочонок эля, две бочки сушеной рыбы, немного сухарей, кусок ветчины и завернутую в холстину огромную голову сыра, твердого как камень. На закате Фритхоф принес нам голову орлана, вырезанную из дуба, для установки на носу корабля.
— Это в подарок, — сказал он.
— Ты достойный человек, — сказал я, и был искренен в своих словах.
Он смотрел, как его рабы занесли резную голову на борт моего корабля.
— Пусть Детище Тюра послужит тебе хорошенько, — сказал он, касаясь молота на шее, — пусть ветер не дует в лицо, а море в целости доставит тебя домой.
Я приказал рабам установить голову на носу корабля.
— Ты помог мне, — тепло сказал я Фритхофу, — и я хотел бы отблагодарить тебя должным образом. Я предложил ему серебряный браслет, но он покачал головой.
— Я в этом не нуждаюсь, а тебе может потребоваться серебро во Фризии. Отплываешь утром?
— До полудня.
— Я приду попрощаться, — пообещал он.
— Далеко ли до моря?
— Дойдешь за два дня, — сказал он, — и как выйдешь из Хамбра, держи севернее. Избегай побережья Восточной Англии.
— Там проблемы?
— Пара кораблей ищет легкую добычу, — пожал он плечами, — Эорик поощряет их. Просто плыви прямо в море и не сбавляй ход. Он поднял голову к безоблачному небу. — Если эта прекрасная погода не испортится, будете дома через четыре дня, может, пять.
— Есть новости из Честера? — спросил я. Я беспокоился, что Сигурд узнает, что его обманули, и вернется вглубь своей территории, но Фритхоф ничего не слышал, и я предположил, что Финан все еще морочил ярлу голову в холмах и лесах к югу от старого римского форта.
В ту ночь было полнолуние, и часовые снова пришли на пристань, где Детище Тюра было пришвартовано к Яркой Птице конопляными канатами. Речная рябь лоснилась под луной. Мы угощали дозорных элем, потчевали песнями и рассказами, и ждали. Низко пролетела сипуха с белыми как дым крыльями, и я счел это за доброе предзнаменование.
Когда настала глухая ночь и собаки умолкли, я послал Осферта с дюжиной людей к стогу сена, лежавшего на полпути к городу.
— Принесите столько сена, сколько сможете, — приказал я.
— Сена? — спросил меня один из часовых
— Для постели, — пояснил я и велел Лудде наполнить элем рог задавшего вопрос. Стражники, казалось, не замечали ни того, что ни один из моих воинов не пил, ни настороженности моей команды. Они пили, а я поднялся на борт Яркой Птицы и перешел на Детище Тюра, надел кольчугу и опоясался Вздохом Змея.
Один за другим мои люди поднимались на борт и одевались для битвы, пока не вернулся Осферт с огромными охапками сена, и только тогда один из четырех стражников решил, что наше поведение странное.
— Что вы делаете? — спросил он.
— Жжем ваши корабли, — с удовольствием ответил я.
— Вы что? — от изумления он разинул рот.
Я обнажил Вздох Змея и направил острие ему прямо в нос.
— Меня зовут Утред Беббанбургский, — сказал я, глядя в его расширяющиеся глаза. — Твой господин пытался убить меня, и я напомню, что ему это не удалось.
Троих я оставил на пристани сторожить пленников, а остальные приступили к работе над вытащенными на берег кораблями. Топорами мы расщепляли скамейки гребцов, сваливали сено и трут в подпалубное пространство. Самую большую кучу я сделал на Морском Убийце, самом ценном корабле Кнута, потому что он стоял в середине кораблей, вытащенных на берег.