Страница 14 из 78
— Товарищ лейтенант! Первая рота сорок восьмого истребительного батальона…
— Товарищ лейтенант! Вторая рота сорок восьмого…
Незнакомые люди, временно назначенные командирами, с военной выправкой и четкостью докладывали о построении рот. Карасев принимал рапорт, здоровался, прислушивался к нестройным ответам и шел дальше. Его сопровождали Гурьянов и Курбатов.
Подходя к третьей роте, Карасев невольно ускорил шаг. Эта рота, в отличие от других, выглядела очень молодо. Не будучи предупрежденным, лейтенант с удивлением смотрел на черноволосого юношу, рапортовавшего на ломаном русском языке:
— Товарищ командир!.. Камерад!.. Третий рота сорок восемь истребительный батальон…
Что за чудеса? Откуда взялось это обращение — камерад… Да и внешностью своей юноши и девушки, встретившие его здесь, мало походили на русских. Кто они такие?
Карасев перевел вопросительный взгляд на Лебедева, стоявшего в двух шагах позади, потом на Гурьянова, и тот, с трудом скрывая улыбку, пояснил:
— Здесь испанская молодежь, Виктор Александрович. Дети революционеров, сражавшихся и погибших под Мадридом, Гвадалахарой… В боях против фашистов. Золотые ребята. Они здесь у нас росли и воспитывались в детском доме. Хотят тоже воевать с фашистами. Ничего не скажешь, дело похвальное. Мы подумали, посоветовались и решили дать им такую возможность. Третья рота целиком укомплектована испанцами. Разрешите?..
Не дожидаясь разрешения, словно в подтверждение сказанного, Гурьянов поднял правую руку, сжал кулак и крикнул:
— Но пасаран!
В ответ взметнулись десятки рук, и призывный клич испанских бойцов: «Но пасаран» — прозвучал дружно и мощно.
Как-то сразу исчезли холодок и смущение от первой встречи, от первого знакомства. Еще командир не подал команду «вольно», но строй уже был нарушен.
Темпераментная молодежь окружила пришедших и закидала вопросами. Главным образом досталось Карасеву: ведь он только что с фронта, только что воевал!
Испанских юношей и девушек интересовало все: как на фронте? Где воевал командир? Скоро ли капут Гитлеру?..
Лейтенант старался как можно лучше и обстоятельнее объяснить молодежи, что война только начинается, что немцы пока еще идут вперед, захватывая километр за километром советскую землю, что предстоят очень трудные, очень тяжелые испытания, к которым надо тщательно готовиться.
Карасев сумел найти нужные слова о дисциплине, о суровой воинской дисциплине, без которой невозможна победа.
— А вы? — неожиданно спросил он притихшую молодежь. — Строй смяли, порядок нарушили. Служить — так служить. Воевать — так воевать.
Он сделал паузу и громко скомандовал:
— Становись!.. Равняйсь!.. Смирно!..
Продержав третью роту несколько минут в строю, Карасев дал команду «вольно», разрешил разойтись, и молодежь снова окружила его. К ней присоединились и остальные бойцы. Многие из них со снисходительной улыбкой наблюдали за шумливыми, жестикулировавшими испанцами.
— Говорливый народ, — проворчал Лебедев, предпочитавший больше делать и меньше говорить.
— Ничего, пусть поговорят, — успокоил молодого чекиста Гурьянов. — Ведь каждому фронтовика послушать хочется.
Ответив на вопросы, лейтенант перевел разговор на дела сорок восьмого батальона и заговорил о ближайших задачах.
Их было не так уж много, этих новых, конкретных задач: знать винтовку, изучить стрелковое дело, беспрекословно слушаться и выполнять приказы командиров. Вот пока и все.
Внимательно слушали бойцы. Посуровели, стали сосредоточенными лица. То, что некоторым, наиболее молодым и горячим, казалось увлекательной игрой, оборачивалось трудовыми военными буднями.
Сразу же после встречи с испанцами Гурьянов и Курбатов ушли в райком. Вместе с Лебедевым и Кирюхиным Карасев возвращался в райотдел НКВД.
Начался дробный летний дождь. Лужи, не высохшие еще со вчерашнего дня, пузырились от дождевых капель. Низкие сплошные облака заволокли небо.
— Надолго зарядил, — сказал Карасев. Он ловко перемахнул большую лужу и, остановившись, поджидал спутников.
— Проклятущая погода! — отозвался Лебедев и сердито зашлепал по луже, словно вымещая на ней свою злобу.
Настроение у Николая Лебедева с утра было неважное.
В райотделе НКВД лично ему было поручено расследовать дело о краже фотографий из витрины у здания районного комитета партии. Вся история с фотографиями казалась Николаю недостаточно серьезной, а потратить времени на нее придется немало. И это было обидно вдвойне, так как других дел у него накопилось невпроворот.
С огорчения Лебедев даже позабыл и только сейчас вспомнил и передал Кирюхину полученную директиву из Москвы о том, что 48-й истребительный батальон входит в подчинение начальника гарнизона города Серпухова Соколова, с которым предлагалось поддерживать непрерывную связь. Кирюхин быстро пробежал глазами бумагу и протянул ее Карасеву.
— Кто передал приказ? — поинтересовался Карасев.
— Ваш новый ординарец, товарищ командир. Лично из Москвы привез.
На сумрачном лице Николая промелькнула улыбка, он хитро прищурился и взял под козырек.
Ординарец? Что за новость?.. Карасев недоверчиво пожал плечами и ускорил шаги. На через несколько минут его недоверие как рукой сняло. Возле райотдела НКВД его встретил… Илья Терехов.
— Илюшка, черт!.. — только и смог выговорить Карасев и начал тискать и тормошить боевого пограничника, — Значит, тоже сюда? Спасибо генералу, ведь я его просил. Ну, как, доволен?
— А как же, — солидно ответил Терехов, пригладил волосы и поправил пилотку, смятую Карасевым. — Куда командир, туда и я. Прикомандирован, так сказать, для усиления боевой мощи. Вот только в Калугу заехать не пришлось, а у меня там зазноба. Может, командируете?
— Подождет твоя зазноба. Сейчас не до гулянок.
— Есть!..
…В эту ночь над угодским лесом долго кружил самолет.
Виктор Карасев, засидевшийся за письмом, отодвинул мелко исписанную страницу. Нарастающий гул летевшего самолета раздражал, отвлекал внимание.
Карасев вышел на крыльцо дома и начал внимательно вглядываться в темное беззвездное небо. Он пытался определить: наш или немецкий летчик так настойчиво и упорно кружит над лесным массивом, то опускаясь почти до вершин елей и сосен, то снова набирая высоту.
— Немец это, товарищ командир, — услышал Карасев уверенный голос Терехова, вышедшего следом за ним. — У немца выхлоп совсем другой, да и гудение, слышите, вроде осиного.
Илья опоздал со своими догадками. Все это слышал и во всем уже разобрался и сам лейтенант. Он опять вспомнил сейчас разговор с генералом в Москве и догадался о цели прилета ночного гостя. И время, и долгое кружение немецкого самолета над одним и тем же местом могли означать только одно — выброску парашютистов. Вот сейчас или минутой позже, выполнив задание, летчик резко наберет высоту и уйдет к себе за линию фронта.
Так и случилось… Прошло несколько минут — и затих где-то там, на западе, гул улетевшего самолета.
— Выбросил гадов и утек. Будьте здоровы, — послышалось бормотание Терехова.
— Ты что заметил? — спросил Карасев, зная, какие зоркие глаза у ефрейтора.
— Да разве в такой темноте заметишь? — огорченно ответил Илья. — Здесь без малого километров десять, а то и все пятнадцать будет. Надо людей поднимать, товарищ командир.
Получив разрешение, Терехов отправился выполнять приказание. Этот простой калужский паренек обладал не только зоркими глазами, но и удивительной зрительной памятью. «Шоферу экстракласса без этого нельзя», — говорил он обычно по этому поводу.
Вот и сейчас. Утром приехал, один раз прошелся по Угодскому Заводу и сразу же запомнил и улицы и переулки. Заприметил дома — бревенчатые и оштукатуренные, со ставнями и без них. Огорчился, что не видно «барышень» и поухаживать не за кем. Побеседовал с двумя-тремя повстречавшимися угодчанами и убедился, что по количеству жителей Угодский Завод ни с Калугой, ни с Москвой сравнить нельзя. В общем, освоился полностью.