Страница 57 из 88
И через десять лет, в самом конце своей жизни, во времена страшных потрясений Жаботинский все-таки нашел время обратить внимание своих соплеменников на необходимость уважать свой язык:
Можно предположить существование трех разных подходов к проблеме:
а) этот язык режет нам слух, его необходимо исправить;
б) это нам нравится, пусть так и будет;
в) «научный подход»: это естественный процесс; иврит приноравливается к запросам масс — неважно, режет это вам слух или нет,— вмешиваться бессмысленно, мы должны будем принять вещи такими, какими они будут.
Подходы «а» и «б» — дело музыкального вкуса. Но третий подход — дело глупости и полного непонимания.
Нужна особая осторожность в обращении с понятием «естественный процесс». Если мы «естественность» возведем в принцип, то нам следует перестать бриться и стричь ногти. Такому «принципу» нет места в культурном обществе. Весь смысл культуры именно в обуздании некоторых «естественных процессов», подчинении их разуму. Это вообще. В частности же, этот «принцип» особенно вреден сионизму. С первого дня существования галута «естественным процессом» было растворение евреев среди других народов. Вся наша история двух последних тысячелетий — это священная война с «естественными процессами». Апофеоз этой войны — дело сионизма, ведь одна только попытка перемещения городских жителей в сельские поселения была абсолютно противоестественна, в то время как естественный процесс во всем мире — урбанизация.
Но возрождение нашего языка — это уж вершина «противоестественности». История возрождения иврита просто анекдотична. Грелись себе на солнышке на крыше где-то в городе Париже два молодых бездельника — Бен-Йегуда (благословенна его память!) и Грозовский (да продлятся дни его!) и решили сделать иврит разговорным языком. На минутку обратили внимание на фонетические проблемы и постановили, что произношение будет сефардским. И стало так.
Сколько раз слышал я во дни своей юности от весьма ученых мужей, что так делать нельзя. Они (сии мужи) утверждали, что нельзя «сделать» язык по собственному хотению, что язык развивается по своим естественным законам и т.д. и т.п. И, разумеется, научная истина была на их стороне, в подтверждение каждого своего слова они приводили цитату из какого-либо непререкаемого авторитета, а мы, юнцы, просто не находили что ответить. А отвечать-то надо было так: анекдот, выражающий могучую волю человека,— это сила. А сила, объективная реальность, не опирающаяся на могучую волю людей,— это анекдот.
Иврит возродился не по велению объективных причин, а по воле конкретных людей. И как Бен-Йегуда и Грозовский могли взять и раз и навсегда установить, какое у нас будет произношение — сефардское или ашкеназское, так и мы властны вводить в разговорную речь новые слова и «изгонять» из нее какие-то слова и обороты, улучшать наше произношение или портить его, давать ему восточные оттенки или западные. Это наша общая беда, касающаяся не только языка. Мы слишком легкомысленно относимся к тому, что мы называем «историей».
«На лингвистические темы», «ха-Машкиф», 26.4.1940.
Забота Жаботинского об уточнении и улучшении фонетики иврита интересна и с точки зрения использования в иврите латинского написания. Жаботинский нашел собственную систему такого написания и использовал ее в переписке на иврите.
Тоталитарное государство
«Почти в любом столкновении интересов личности с дисциплиной и подчинением я — на стороне личности».
Одним из излюбленных ярлыков всех противников Жаботинского, который они неустанно пытались наклеить на него и на его сторонников, был ярлык «фашисты». Так называть приверженцев полицейского, тоталитарного государства было весьма популярно в Европе в период между мировыми войнами. Даже рав Стефан Вайз, отнюдь не принадлежавший к числу заклятых врагов Жаботинского, заявил однажды: «Для ревизионистов, как и для фашистов, государство — это все, личность — ничто». Прочтя это, Жаботинский нарушил свой обычай не отвечать на ругань, которой его осыпали со всех сторон:
Где вы это вычитали, где услыхали, в какой из наших статей, в чьем выступлении? Как и абсолютному большинству моих товарищей, так и мне свойственна просто слепая ненависть к идее «государство — это все». И равно чужды нам и коммунизм и фашизм. Мы верим только в парламентаризм в самом «старомодном» его понимании, в парламентаризм, который зачастую так неудобен и «неповоротлив». Мы верим в свободу слова и организаций, и почти в любом столкновении интересов личности с дисциплиной и подчинением я — на стороне личности...
Что мы действительно провозглашали и провозглашаем, так это то, что стремление построить еврейское государство обязывает всех, кто признает это стремление, подчинить на время ему свои личные, групповые и классовые интересы. И Гарибальди полагал, что возрождение итальянской государственности стоит многих жертв, и Линкольн был готов пожертвовать многим ради единства Соединенных Штатов, но это не означает вовсе, что Гарибальди или Линкольн имели в виду такую Италию или Америку, где личность была бы ничем, а государство — всем.
«Повозка клейзмеров», «ха-Ярден», 8.4.1935; в сб. «На пути к государству».
Каким было отношение Жаботинского к полицейскому государству, к тоталитаризму, видно из многих глав этой книги («Индивидуализм», «Дети Царей», «Либерализм» и др.). Здесь мы приводим две выдержки из статьи, где он обрушивается на саму «идею» полицейского государства:
«Дисциплину» 19-й век принимал и ценил только для особых надобностей, в моменты исключительные, «военные», когда общество и народ стоят пред особенным испытанием, и нужно его преодолеть тут же, и сейчас же, иными словами, как горькое лекарство: во благо временным полезно, но на каждый день непереносно. Дисциплина в виде постоянной и всепроникающей атмосферы общественного и государственного быта, как это сплошь и рядом проповедуется теперь людям 19-го века, не могла бы и в кошмаре присниться. Они вообще принимали государственность только с большими оговорками. Государственная власть должна быть как перила на лестнице — если споткнешься, можно опереться, и поэтому перила обязательно нужны; но костылей для каждого шага и каждой ступеньки не нужно. Городовой полезен и хорош у себя на углу, или когда он появляется в ответ на тревожный вызов: больше нигде, не чаще и не иначе. Государственный идеал 19-го века можно определить так: «минимальное» государство, или может быть, еще резче — умеренная анархия, или по крайней мере «а-кратия». Не знаю, было ли слово «тоталитарное государство» в 19-м веке; я, во всяком случае, никогда в молодости не слыхал ни этого имени, ни всей этой проповеди. Человек 19-го столетия, вероятно, ничего более отталкивающего даже и вообразить бы не мог, чем этот запах правительственного руководства в каждом углу, словно в квартире, где у кухарки подгорела баранина, эту идею дремучей и невылазной сверхполицейской государственности.
«Бунт стариков», 1934 г. «Современные записки».
Революция и классовый строй
«Звания «революция» заслуживают лишь восстания освободительного характера».
Сегодня, как и во времена Жаботинского, тот, кто ратует за насилие в политической жизни, с гордостью называет себя революционером. Понятие «революционный» можно толковать очень широко — кровавые режимы в арабских странах тоже считают себя революционными. Жаботинский указывал на абсурдность этого явления:
Слово «революция» включает два понятия — формальное и идеологическое. В первом значении «революция» — это любая перемена в государственном устройстве, производимая насильственным путем при участии большого количества людей. Если, например, в Афганистане некий правитель сверг другого и занял его место и переворот сопровождался обильным кровопролитием, но режим практически не изменился — это тоже называют революцией. Но именно этого нельзя делать — как сказано: «Не произноси имени Моего всуе». Значение понятия «революция» определяется его идеологической стороной. Недостаточно «восстания» и его победы. Звания «революция» заслуживают лишь восстания освободительного характера, и нет «освобождения» без свободы слова, свободы объединения, свободы для каждого индивидуума избирать профессию и место жительства. Нет «освобождения» без права каждого гражданина влиять на режим, свергать его и устанавливать другой. Нет «освобождения» без равенства для всех граждан, вне зависимости от расовой, религиозной, классовой принадлежности. Таков и только таков идеологический смысл понятия «революция».