Страница 41 из 88
Итак, господа, так же, как специфика нашей экономической жизни, как наши религиозные предписания и как гетто были не чем иным, как средствами национального самообособления и самосохранения, «вечным сионизмом», так и ассимиляция евреев есть не что иное, как неизбежный этап развития национального самосознания, шаг по дороге из Сиона в Сион.
Лекция по истории Израиля, «Хайнт», 13.5.1932; в сб. «Нация и общество».
Считая еврейскую ассимиляцию естественным процессом, Жаботинский, тем не менее, делал все возможное для ускорения обратного процесса — возвращения «ассимилированных» к национальным истокам, к сионизму. В большей мере, нежели какой-либо другой лидер сионизма, Жаботинский посвятил себя борьбе с ассимиляцией. Он сам был в свое время близок «к растворению» в русской культуре и потому отлично понимал процессы, происходящие в душе человека, стремящегося раствориться в культуре чужого народа. В сдержанных выражениях он описал однозначную реакцию исконного населения на попытки чужака присоединиться к нему. Попутно он изложил и свое кредо в этом вопросе:
Я националист и вовсе не ощущаю себя при этом гражданином второго сорта. Я имею в этой стране такие же права, как и русский. Я хочу говорить, писать, учиться, судиться на своем национальном языке. Я не намерен приноравливаться ни к кому и ни к чему и, наоборот, требую, чтобы государство примерялось к моим национальным требованиям в той же мере, в какой оно обязано примеряться к требованиям русских, украинцев, поляков, татар и т. д. Пока я вижу свое место в России именно таким, я — не выше других, но и не ниже, мы все в равной мере граждане, граждане «одного сорта». Но если я захочу вдруг стать русским, то все изменится. Я сразу стану приемышем, «неофитом». Невозможно усвоить чужую культуру, ментальность, самосознание ни в течение одного поколения, ни в течение нескольких поколений. Во всем будет выражаться моя «чуждость». Возможно, по прошествии многих и многих лет мои режущие ухо и глаз «чуждые» черты несколько сгладятся, но пока это не произойдет, я буду оставаться неполноценным русским, ненастоящим русским, «примазавшимся» к русским.
Меня могут любить или не любить — речь сейчас не об этом, главное, что русская культура будет не во мне и не со мной, а с русским народом, я для нее буду посторонним. Когда возникнет потребность в национальном, истинно русском, про труды такого постороннего скажут: «Быть может, он был искренен в своем стремлении стать русским, обогатить русскую культуру, быть может, ему даже это и удалось и он служил нам не за страх, а за совесть, но — тысяча извинений, сейчас нам нужно нечто национальное, нечто истинно русское. Извините». Вот это и значит быть русским второго сорта. Надо различать понятия «сын России» и «русский». Сыновья России — мы все, живущие от Амура до Днестра, и в этой массе «русские» составляют лишь треть. Еврей может быть сыном России первого сорта, но русским — только второго. Таким будут видеть его другие и с неизбежностью будет ощущать себя он сам.
«Неправильным путем»; в сб. «Диаспора и ассимиляция».
В том же сдержанном тоне Жаботинский обращался с призывом к ассимилированным евреям признать ошибку их жизни и, если не удастся самим изменить свой жизненный путь, то хотя бы помочь своим детям избежать той же ошибки:
Я прекрасно понимаю, что в большинстве случаев ассимилированный еврей с известного возрастного рубежа уже не способен изменить свой жизненный путь. Он свыкся с этой культурой, и всякая другая для него — закрытая книга, и он не может обречь себя на духовный голод. И никто не может этого требовать от человека. Речь сейчас не о каком-то конкретном человеке, но о политической линии. Мы не только проживаем свою частную жизнь, но и определяем будущее развитие всей нации. Если мы уперлись в сплошную стену и многие не видят выхода, то мы должны направить последующие поколения по иному пути. Творить нашу национальную культуру, бороться за ее гегемонию в еврейской душе — это обязанность и тех, кто не сподобился пить из ее источников. Пусть же он поможет своему сыну, укажет верный путь потомству, более счастливому, чем он. И, главное, пусть всенародно признает, что его путь был ошибочен, пусть предостережет других от подобных ошибок.
Там же.
Но не всегда Жаботинский оставался таким сдержанным. Гораздо чаще пускал он в ход оружие откровенной насмешки:
Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства, и жизнь доказала нашу правоту. Теперь евреи ринулись делать русскую литературу, прессу и театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказывали и на этом поприще крах. Он разыграется не в одну неделю, годы потребуются для того, чтобы передовая русская интеллигенция окончательно отмахнулась от услуг еврейского верноподданного, и много за эти годы горечи наглотается последний; мы наперед знаем все унизительные мытарства, какие ждут его на этой наклонной плоскости, конец которой в сорном ящике, и по человечеству и по кровному братству больно нам за него. Но не нужен он ни нам, ни кому другому на свете, вся его жизнь недоразумение, вся его работа — пустое место, и на все приключения его трагикомедии есть у нас один только отзыв: туда и дорога.
«Дезертиры и хозяева», «Фельетоны», 1913.
Да, Жаботинский считал этих людей дезертирами. И считал, что у сионистов есть еще одна задача — восполнить потери, занять место беглецов:
Хочу вам указать еще одну его деталь: нашу окаменелую, сгущенную, холодно-бешеную решимость удержаться на посту, откуда сбежали другие, и служить еврейскому делу чем удастся, головой и руками и зубами, правдой и неправдой, честью и местью, во что бы то ни стало. Вы ушли к богатому соседу — мы повернем спину его красоте и ласке; вы поклонились его ценностям и оставили в запустении нашу каплицу — мы стиснем зубы и крикнем всему миру в лицо из глубины нашего сердца, что один малыш, болтающий по-древнееврейски, нам дороже всего того, чем живут ваши хозяева от Аахена до Москвы. Мы преувеличим свою ненависть, чтобы она помогала нашей любви, мы натянем струны до последнего предела, потому что нас мало и нам надо работать каждому за десятерых, потому что вы сбежали и за вами еще другие сбегут по той же дороге. Надо же кому-нибудь оставаться. Когда на той стороне вы как-нибудь вспомните о покинутом родном переулке, и на минуту, может быть, слабая боль пройдет по вашему сердцу,— не беспокойтесь и не огорчайтесь, великодушные братья: если не надорвемся, мы постараемся отработать и за вас.
«О евреях и русской литературе», «Фельетоны». 1913.
Великая ложь ассимиляции стала особенно очевидной после прихода к власти нацистов — ведь евреи Германии были «правофланговыми» ассимиляции, ее идеологами, еврейская община Германии была, пожалуй, самой ассимилированной в мире. В своем выступлении по варшавскому радио Жаботинский сказал:
Что до нас — евреев вообще и наших братьев в Германии в частности, что до урока, который мы обязаны извлечь, то мы должны во весь голос заявить: ассимиляция есть чудовищная ложь всей нашей жизни. Тут речь идет не только о полумиллионе немецких евреев. Это грозное предупреждение всем нам, где бы мы ни были, напоминание о том, что гетто, даже самое благоустроенное,— не убежище, а карточный домик.
«Хазит ха-ам», 26.4.1933.
«Красная ассимиляция»
«Стремление подчинить наши чаяния и дела... привнесенной извне идеологической моде... поджидает наших детей за каждым углом».
Жаботинский видел, что ложь ассимиляции многолика. Зачастую она рядится в одежды «заботы о национальных интересах», обусловливая удовлетворение этих «интересов» улучшением «внешних условий», общественным прогрессом, утверждая, что решение проблем еврейского меньшинства придет вместе с социальной революцией, которую совершит национальное большинство. Жаботинский, который в молодости не был чужд влиянию модного тогда социализма, воздерживался от критики социалистической теории самой по себе, но резко и беспощадно критиковал тех своих соплеменников, которые твердили, что «уход от революционной борьбы» и «перенесение национальных интересов куда-то в Палестину» есть измена «революции»: