Страница 22 из 88
«В траурные дни», «Фельетоны», 1913.
Прошло более двадцати лет с тех пор, как написал Жаботинский эти строки, когда они ему вспомнились в связи со страшным погромом в г. Константин, в Алжире, в 1934 году. Евреи Франции, которых должны были бы непосредственно касаться события в Алжире, так как алжирские евреи были французскими подданными, опять ничего не поняли:
«Все, что есть, уже было»[*]. Самое печальное во всех этих событиях — это то, что ничего нового в них нет. Еще 30 лет назад я писал обо всем этом в петербургском «Рассвете». Несмотря на весь ужас происшедшего, это даже нельзя назвать трагедией — в трагедии есть нечто Божественное, есть какая-то надежда на утешение, какой-то урок, что ли. Пала Троя — стали понятней законы истории. Может быть, что-то от трагедии есть в крушении германского еврейства; в какой-то мере, возможно, и в погроме 1929 г. в Эрец Исраэль — по крайней мере для тех, кто еще тешился иллюзией «сосуществования» с арабами.
Но чему нас может научить резня в Константине, где-то там в Алжире? Разве у кого-то были иллюзии относительно «добрых намерений» «туземцев» или же «благородства» и человеколюбия тамошних наместников? Бялик сказал: «Нет смысла в вашей смерти, как нет его в жизни вашей». Очередная бессмысленная резня.
Но, возможно, какая-то часть евреев и имела такие «иллюзии», во всяком случае, могла иметь — это евреи Франции. Они, может быть, действительно верили, что «у них» такое немыслимо. Для них происшедшее — действительно трагедия. Однако — с горечью должны мы сказать — человек должен быть достоин пережить трагедию.
Участь овец, которых режут вам и мне на котлетки, достойна всяческого сожаления, но нельзя называть это трагедией. Потому что овцы не способны извлечь из этого урок.
Я гляжу на французских евреев и ожидаю каких-то проявлений гнева, каких-то попыток сделать выводы. И не только сегодня — после кровавых событий в Алжире. Ведь уже несколько лет подряд рядом, вплотную к их сытым телам и душам, на улицах Парижа они слышат и видят такое, что заставило бы всякую живую душу задуматься. Если не стариков (а ведь они помнят процесс Дрейфуса), то хотя бы молодежь. И ведь известно, что они не глухи и не слепы, что они очень наблюдательны и у себя — меж четырех стен — наверняка шепчутся об опасности. Но — никаких внешних попыток поискать какой-нибудь выход — ничего. Даже сейчас, после Алжира, когда мерзость проявила себя в такой явной форме, что должна была возмутить их не только как евреев, но и как граждан Франции.
«Мой дневник», «ха-Ярден», 13.9.1934.
Женщина
«...Душа, сотканная из стальных и шелковых нитей».
Через всю свою жизнь Жаботинский пронес рыцарское преклонение перед женщиной. Он видел в ней воплощение тех свойств человеческой души, которые он образно сравнивал со сталью и шелком: тверды как сталь, во всех испытаниях этой жестокой жизни им присуща «стальная» приверженность к порядку, организованности. И в то же время — красота, утонченность, мягкость — истинный шелк. В принципе, он был не прочь, чтобы все его современники сочетали в себе эти качества, с иным, правда, их осмыслением: «сталь» — как неподчинение любым проявлениям хамства, попыткам унизить, несгибаемое упорство в отстаивании правой позиции; и в то же время «шелк» — как любовь к людям, к своему народу, любовь, исполненная самоотвержения, а также тонкость, душевное благородство, интеллигентность. Жаботинский говорил, что весь его жизненный опыт учил его преклонению перед женщиной:
Я — не из апологетов Яфета (впрочем, как и Сима)[*], но есть качество у жителей Севера, перед которым я действительно склоняюсь: рыцарское отношение к женщине. Я уверен: любая женщина — клад. И если его не открыли — то в этом не ее вина.
Я уже совсем не молод, и моя жизнь убедила меня в этом...
«Повесть моих дней»; в сб. «Автобиография».
В другой части дневника Жаботинский вспоминает о формировании Еврейского легиона во время Первой мировой войны. Его друзья-сионисты в России ополчились на него и не остановились перед тем, чтобы причинять серьезные неприятности его матери. Жаботинский писал ей: «Посоветуй, что мне делать?» И она ответила: «Если ты уверен, что прав,— не останавливайся ни перед чем». Жаботинский продолжает:
Не я один тогда имел неприятности от этого «парада дураков». Многим моим друзьям тоже досталось.
...Я уже, кажется, извещал читателя, что предпочитаю женщину мужчине практически в любом деле — и в общественной жизни, и дома. Кроме работ, требующих тяжелых физических усилий, конечно. Такое отношение — в моем случае — не результат размышлений, а инстинктивное чувство, аксиома, что-то вроде cogito ergo som[*]; может быть, это от личного опыта — от тех трех женщин, с которыми связала меня судьба, от опыта, который внушил мне этот образ: «душа, сотканная из стальных и шелковых нитей». Не во многое я верю, и это — одно из того немногого: мать, сестра, жена — это святыня, существа высшего порядка, недостижимой высоты. Но в те дни именно на этих святых женщин покусились недоумки и хамы (слово «хамы» употребил Бялик — к нему претензии). Но ткань из стали и шелка — материал настолько прочный, что не только сам не дрогнул — и мне помог удержаться. Признаюсь без тени стыда: если бы я услышал в решительную минуту зов: «Пожалей меня, я устала, я не могу больше»,— я бы сидел в Москве и писал фельетоны. Но я услышал нечто совсем другое. Мать мне сказала: «Если веришь в свою правоту — не отступай»; сестра мне сказала: «Они еще придут целовать тебе руки»; жена мне сказала: «Иди и не беспокойся. Все будет хорошо».
Там же.
Обращался Жаботинский и к более «низменным» материям, призывая к необходимости добиваться истинного равноправия женщины в обществе, на работе. Едва ли не лишним будет напомнить, что в то время движение за права женщин еще не вошло в «моду» и равноправия не было в большинстве государств. Но когда Жаботинскому стало известно о проявлениях дискриминации женщин в его стране, он провозгласил с трибуны одного из митингов:
Уважение к женщине — вот что отличает цивилизацию от дикости. Не может быть прогресса в обществе, позволяющем темным силам унижать женщину. Почтительное отношение к ней было одним из могучих факторов расцвета европейской цивилизации. В прежние времена такое отношение находило выражение в «рыцарстве», в наше время — в равноправии. Наш народ внес огромный вклад в формирование европейской культуры, и мы не позволим отнять у нас это наследие, нашу национальную гордость.
Речь «Собрание Израиля», цит. по «Доар ха-йом», 18.2.1929.
Месяцем позже Жаботинский перевел эти свои взгляды на язык практических действий. Он писал в мэрию Иерусалима (15.3.1929): «Всем сердцем хотел бы я быть исправным плательщиком городских налогов, но до тех пор, пока к руководству жизни города не допускаются женщины, моего имени не будет в списке налогоплательщиков» (в сб. «Письма»). Жаботинский утверждал, что женщина ни в чем не должна уступать мужчине, что к ней «равно применимы все хвалебные слова, которые существуют в мужском роде, такие как «герой» и даже «рыцарь», что еврейский народ «нуждается в равной мере в солдатах и солдатках, в рабочих и работницах». Но, в то же время, женщина — существо, лишенное грубой физической силы, и степень рыцарского к ней отношения есть мера человеческого в мужчине. С равноправием должно сочетаться преклонение перед женщиной:
Женщина — существо особенное, у нее — свои специфические задачи в этой жизни, и она должна гордиться этой своей «особостыо» и требовать к себе особого отношения. Это не значит, что она не может или не должна выполнять те же функции на работе, в учебе, в самообороне, что и мужчина. Она может и должна. Огромен был вклад женщин в победу на Западном фронте[*]. Но при всем при том у женщины есть своя роль в обществе, отличная от роли мужчины. Ее здоровье и жизнь — десятикратно ценнее здоровья и жизни мужчины. Или вот, например: если мужчина владеет ивритом (речь идет, разумеется, о галуте), то это вовсе не гарантирует, что его дети будут знать его тоже. Но если ивритом владеет женщина — то это значит, что в семье будут знать иврит.