Страница 129 из 135
Скульптор проводил ее до дома, на прощание сказал:
– Я жду тебя в мастерской. За тобой будут посланы самые дорогие носилки.
И это говорил ей человек, ведущий уединенный, аскетический образ жизни.
«Неужели счастье любви снова посетит меня? Ведь художники подобны царям. Они могут вознести человека так высоко, как ни один царь в мире», – невольно подумала Таида.
VI
Носилки доставили Таиду к большому дому на территории царского дворца. Перед домом был разбит сад. Уже в саду Таида увидела статуи, обломки колонн и стен с барельефами. Настоящий музей!
На пороге дома стоял Лисипп. Его выразительное, словно вырубленное из камня лицо с крупными чертами светилось от радости.
– Это счастливый день для меня! – воскликнул он. – Ко мне явилась сама богиня любви!
Огромный зал заполняли скульптуры, бюсты… Стены были увешаны слепками, на полу лежали отдельные куски мраморных рук, ног, торсы, вазы…
В самом центре мастерской стояла законченная статуя Эрота. Стрела Эрота целилась в самое сердце Таиды.
– Привет тебе, Эрот! Бог любви, до конца дней буду поклоняться тебе!
В мастерской находились юные ученики скульптора. Улыбающийся Лисипп указал ученикам на Таиду:
– Афродита удостоила своим вниманием наше скромное жилище!
Ученики бросали на Таиду восторженные взгляды.
Лисипп обнял Таиду за плечи, повернул к себе. Внезапно схватился за сердце, чуть не упал, снова прижал руку к сердцу:
– Сердце мое болит! Бьется с утроенной силой! Я не выдержу этой боли!
Оценив юмор художника, гетера мгновенно изобразила на лице неподдельный страх, в испуге протянула ему руки на помощь.
Лисипп жестом попросил ее замереть, сказал быстро:
– Прошу застынь в этом движении, с этим испугом на лице!
Скульптор обратился к ученикам:
– Видите? Волосы, откинутые резким движением. Брови раскрылись. В линиях фигуры появилась жизнь.
Гетера влюбленно смотрела на Лисиппа.
– Но ты сказал – я причинила тебе боль!
Вместо ответа он очертил рукой в воздухе линии ее плеч, рук, стана.
– Смогу ли я создать статую, равную твоей красоте? Вот моя боль.
Один из учеников обратился к учителю:
– За кем из великих мастеров ты следуешь, Лисипп?
С волнением глядя на Таиду, скульптор ответил:
– За самой природой. Итак – решено. Ты будешь моей моделью! Я терпеливо ждал расцвета твоей красоты. Он пришел.
Гетера слушала его, как покорный ребенок. Ей так необходимы были именно сейчас эти слова. Глубокая нежность охватила все ее существо.
Лисипп внезапно попросил:
– Сбрось одежду. И стань на возвышение.
Таида без ложного смущения обнажилась и поднялась на возвышение в центре мастерской.
Восхищенно вздохнули ученики.
А взгляд художника уже мысленно поворачивал, кружил, со всех сторон прослеживал совершенство линий божественной афинянки: формы изящной головы, шеи, плеч, точеных рук, стройных ног… Он не мог оторвать от нее глаз – его поразила даже не безупречная пропорциональность ее фигуры, а нежно-белый, молочный цвет кожи, словно он был светящийся, как мрамор.
Вдоволь налюбовавшись и оценив это совершенное чудо природы, Лисипп наконец заговорил:
– Прекраснейшая из дев, ты уже усладила наш взор. Но наслаждение наших глаз стало бы еще полнее, если бы ты подарила им красоту движений.
Вскинув голову, Таида произнесла с готовностью:
– Буду танцевать! Только для тебя!
И белоснежная Таида неожиданно воспарила в грациозном прыжке, подхватив в руки развевающийся шарф. Воздушный как облако шарф то прикрывал, то обнажал ее совершенные формы, парил над головой, как летящая птица, обвивал тело, касался волос.
Гетера танцевала исступленно: это была хмельная вакханка из свиты Диониса. Бедра ее призывно трепетали, лицо напряглось от страсти.
Эрот, казалось, с изумлением наблюдал эту вакханалию чувств.
Это был танец для Лисиппа, только для него!
Движения гетеры становились все дерзостнее, исступленнее. Она заманивала Лисиппа, то приближалась, то упархивала, снова возвращалась и снова манила, хмельная от желания, внезапно вспыхнувшего в ней.
Вдруг Таида вплотную приблизилась к нему, на мгновение влетела в его распахнутые объятия и вновь умчалась в быстром кружении…
Взлетев на возвышение, она неожиданно остановилась.
Лисипп, сраженный, пал перед ней на колени и сказал:
– Бессмертные боги ничего лучшего, чем любовь и созерцание совершенной красоты, не дали людям.
Она стояла перед ним во всем блеске своей неотразимой красоты. Она победила! Он встал с колен и весело вскричал:
– Я буду учиться танцевать! Теперь я знаю, что есть мудрость рук и ног.
Таида, звонко рассмеявшись, обмотала себя и Лисиппа шарфом.
Он притянул ее к себе и тихо спросил:
– Ты хочешь принести мне в дар свою душу?
Гетера с облегчением вздохнула:
– Ты понял меня!
Впервые Таида не узнала всегда сдержанного Лисиппа. Она поняла, что это не будет кратковременный роман. Лисипп покорил ее силой своей души и таланта.
К вечеру, когда стемнело, они расположились в саду на траве.
– Спой, Таида, – попросил он. – Птицы уже уснули и не станут тебе мешать, хотя ты вполне можешь соперничать с птицами.
Таида запела. Лисиппу показалось, что время остановилось. Но тут же часы помчались с неимоверной быстротой, и он с ужасом подумал, что скоро Таида уйдет и его счастье закончится. Но гетера в совершенстве владела языком взглядов. Она прочитала во взгляде скульптора: «Я так люблю тебя! Могу ли я надеяться, что и ты полюбишь меня?» Она улыбнулась, и ее глаза ответили: «Я тоже полюбила тебя…» И снова она прочитала в его взоре: «Мы будем счастливы, Таида!» И ее глаза откликнулись: «Я знаю, я верю тебе».
На следующее утро Лисипп был в удивительном состоянии. Ему казалось, что весь мир в его руках. Он так бережно и осторожно касался камня резцом, словно это был не камень, а нечто живое. Он испытывал давно забытое чувство радости. Он снова вернулся к красоте! Ни одна работа не вызывала в нем такого упоения собственной силой, не одаривала его таким восторгом! И сам мрамор был так покорен и податлив, что скульптор не ощущал усилия. Скоро в камне стали вырисовываться контуры танцующей менады. И все время Лисипп не переставал думать о Таиде.
Судьба соединила их. Все закружилось с такой головокружительной быстротой, что уже через несколько месяцев Таида поняла, что Лисипп – это ее судьба и впереди у них вся жизнь.
Весной в Вавилоне было еще жарче, чем в Македонии летом. На поверхности Тигра и Евфрата плавали зловонные зеленоватые водоросли. По утрам над водой клубился серо-желтый туман. Ни малейшего дуновения ветерка.
Александр все больше и больше превращался в восточного правителя во всем: в одежде, манере вести себя, во внешнем виде и поведении окружающей его свиты. Но в глубине души он оставался македонянином.
Все персидские цари в это время года готовились к отъезду на отдых в Экбатану, но для Александра путь в этот город, так понравившийся ему своей живительной прохладой, был закрыт, – там умер Гефестион, самый дорогой ему человек. И царь стер из своей памяти даже название этого города, ставшего ему ненавистным.
Радость жизни, неутомимая энергия, раньше постоянно исходившие от царя, казалось, иссякли, померкли. Но работоспособность осталась прежней, ум был острым, как и в прежние времена, память – уникальной.
Здесь, в Вавилоне, Александр энергично взялся за новую реформу армии. Царь повелел Певкесту подготовить из двадцати тысяч молодых персов копьеносцев и лучников. Они вошли в македонские соединения: две первые и последние шеренги фаланги состояли из македонян, вооруженных сариссами, а промежуточные – из персов, стрелявших из луков и метавших копья поверх голов. Реформа создавалась в духе партнерства и в согласии с новой военной реальностью, требовавшей применения одновременно различных видов оружия. Персы и македоняне были теперь равны.