Александр Македонский. Наследник власти

«Александр и полюбил Вавилон из-за такого смешения народов. Это пример для воплощения его идеи общего народа, – размышлял Селевк. – В своих многочисленных Александриях он поощряет браки между греческими наемниками и местными женщинами. Берега Персидского залива уже заселяют финикийские мореходы, саму Персию – греки и македоняне. Думает Александр и об обратном движении людей с востока на запад. Идея переселения народов коснулась и армии, в том числе даже привилегированной конницы. От старых гиппархий осталось одно название. До недавних пор в каждую гиппархию входила ила, состоящая из ближайших сподвижников царя. Иле передавались сотни македонских и греческих всадников. Теперь доступ в гиппархии открыт и персам».

Селевк вдруг понял, что из всех городов, которые ему за годы походов удалось повидать, Вавилон стал самым близким, родным и понятным.

По отлогому подъему колесница подъехала к главным воротам дворца. Селевк соскочил у входа, который охраняли крылатые, ярко раскрашенные быки с суровыми человеческими лицами. Переступив порог дома, Селевк прошел мимо склонившихся в поклоне невольников со скрещенными на груди руками по длинному коридору в свои покои, где обычно отдыхал, работал, решал важнейшие дела вместе с помощниками. Покрытые тонким слоем гипса стены покоев рабы уже успели полить водой, которая, испаряясь, освежала воздух и создавала успокаивающую прохладу.

Прежде чем послать за Апамой, Селевк произнес заклинание одному из местных богов, Нергалу, на которого предыдущий владелец дворца возложил обязанность охранять домочадцев от злых духов и дурного глаза. Селевк, поселившись во дворце, оставил местное божество с львиной мордой наверху стены. Заклинание, как верил Селевк, должно отстранить любое бедствие, могущее проникнуть в дом вместе с его приходом. Тем более, что сегодня случилось страшное знамение для царя, а все, что касалось Александра, касалось и его верных сподвижников.

– Чума, лихорадка, все, что может унести моих домочадцев, болезнь, опустошение, все, что разорило бы мое государство, все вредящее плоти, разрушающее тела, злые кошмары, злой демон, злой домовой, злой человек, дурной глаз, злой язык – пусть изыдут они от человека, сына бога своего, пусть изгнаны будут из тела его, изгнаны из внутренностей его, – воззвал Селевк к богу Нергалу. – Пусть никогда не подойдут они к телу моему, никогда не ранят очей моих, никогда не подкрадутся из-за спины, пусть никогда не войдут они в дом мой, никогда не перешагнут через балки кровли моей. Двойник небесный, закляни их! Двойник земной, закляни их!

Вошедший слуга доложил, что Апама со своей матерью, прибывшей накануне в Вавилон из Суз, с нетерпением ожидают Селевка на вечернюю трапезу.

Зал для трапезы был залит светом множества светильников. Все: и тяжелые драпировки, и ковры, и яркие цветные рельефы, украшающие стены, и небольшой стол – было подсвечено. Золотые и серебряные кубки и чаши таинственно поблескивали.

Мать и дочь уютно устроились на скамье около выхода на террасу и неторопливо беседовали. На звук шагов Апама обернулась, но вместо того, чтобы сразу поспешить навстречу мужу, просто смотрела, как он приближается. Она любовалась, как он движется, как высоко держит голову, и широко улыбалась. Он улыбнулся в ответ и ускорил шаг. Апама порывисто встала и, приблизившись к мужу, крепко обняла его. Пармес видела, как желанен ее дочери Селевк. Дочь обнимала своего владыку, как Пармес в юности обнимала Спитамена.

Мать старалась получше рассмотреть своего зятя. Ему было лет тридцать с небольшим: возраст царя Александра. Его осанка и прямая походка воина указывали на собранность и самообладание и на то, что он доволен своим положением в мире. Он был уверен в своих силах и в своем прирожденном праве ими пользоваться.

Апама подвела Селевка к матери.

– Я рад познакомиться с женой легендарного Спитамена, великого полководца и мужественного воина.

В глазах Пармес отразилось удивление, которое она не могла скрыть. Ее удивили не столько сами слова, сколько то, что они были произнесены на ее родном языке.

– Война есть война. По ее жестоким законам на поле битвы выигрывает сильнейший. Я ценю мужество превыше всего на свете, как и царь Александр. – Селевк словно извинялся за гибель Спитамена.

Как ни старалась гордая Пармес сохранить невозмутимый вид, а на ее глаза предательски навернулись слезы.

Селевк облегченно вздохнул, когда все расположились на ложах за столом. Однако, к огорчению Апамы, в зале повисло напряжение. И муж, и мать продолжали пристально изучать друг друга. Беседа, не слишком оживленная, то и дело замирала.

Взгляд Апамы непроизвольно обращался к Селевку: она чувствовала бессознательную потребность в поддержке. Девушка понимала, что присутствие матери невольно стесняло его.

Лицо Пармес порой выражало мучительное раздумье, а иногда на нем без видимых причин появлялась робкая улыбка. Любовь к дочери и ненависть к македонянам боролись в ее душе. Одна часть души соглашалась, что Селевк ни в чем не виноват, но другая часть возражала: он – македонянин, а значит враг. Любовь к мужу дочери не входила в планы Пармес. Она хотела поскорее оказаться в одиночестве, чтобы получше разобраться в своих чувствах.

Внезапный приход гонца нарушил ход трапезы. Александр срочно вызывал Селевка во дворец.

На глазах Апамы появились слезы.

– О Селевк! Я так долго ждала тебя. Ты никак не можешь отказаться?

– Ты не должна так даже думать. Я – военачальник. Приказ царя не должен подлежать обсуждению.

Апама собрала все свои силы, чтобы не разрыдаться. Все эти дни она с нетерпением ждала мужа, чтобы сообщить такую важную новость. И вот он, едва переступив порог своего дома, снова оставляет ее одну.

– Значит, ты опять покидаешь меня?

– Совсем ненадолго. – Селевк поднялся.

– Ты уезжаешь прямо сейчас? – Тоска сжала сердце Апамы.

Ответом ей был безмолвный наклон головы.

– Но можно ведь подождать до утра! – просила Апама.

Пармес не понимала языка, на котором дочь разговаривала со своим мужем, но ей было ясно: дочери причиняют боль. Она всегда знала, что от македонян нельзя ждать ничего доброго. Пармес взяла руку дочери и крепко сжала в своей, чтобы подбодрить.

– Мне приказано явиться во дворец немедленно. Приказ царя нельзя нарушать.

Апама чувствовала мучительную боль в груди от сдерживаемых слез. Глаза жгло. В горле стоял ком. Александр опять встал у нее на пути. Даже сегодня, в такой важный для нее день. Она не могла больше сдерживать слез, они хлынули потоком.

Селевк быстрыми шагами удалялся из зала.

– Селевк!

Он обернулся.

– У нас скоро будет сын!

Счастливая улыбка озарила лицо Селевка. Он вернулся, крепко прижал жену к груди.

– До свидания, Апама! – нежно сказал он. – До скорой встречи. Но сейчас я действительно должен идти.

Услышанная новость удивила и обрадовала его. Неожиданно для Апамы, а может быть, и для себя самого он подошел к Пармес и заключил ее в объятия.

– У нас скоро будет сын! – произнес он по-персидски.

Пармес вздрогнула, как от удара. Отец ее внука – македонянин!

Оставшись наедине с дочерью, она долго молчала. Наконец с усилием произнесла:

– Теперь у тебя появятся новые заботы. Но тебе не придется мстить царю за отца. Мне кажется, что боги отвернулись от Александра.

Прядь волос матери коснулась щеки дочери. Апама, как в детстве, крепко прижалась к ней, вдыхая запах горных трав, исходящий от ее волос, кожи и одежды.

– Апама, ты устала, – нежно произнесла Пармес. – Хочешь, я тебе спою?

– Да, мама, спой что-нибудь тихое, как в детстве.

Пармес запела, Ее мягкий глубокий голос успокаивал. Апама задремала на ее коленях, и картины прошлого внезапно замелькали у нее перед глазами. Картины были страшными и смутными, как будто она разглядывала их сквозь толстый осколок цветного стекла. Она видела обезглавленную фигуру отца, толпы израненных персидских воинов, горящее тело Гефестиона…