Страница 8 из 9
Скольким нежным сердцам суждено обливаться кровью после сражения у Бородино! Это поле битвы, эта ужасная голгофа, от которой воображение отшатывается, а напуганная чувствительная душа сжимается в тревоге, становится средоточием всех страданий, откуда польются десятки тысяч потоков горя и отчаяния. Ни стона не сойдет с уст мертвого, ни вздоха не вырвется из раненой груди, но эхо битвы многократно откликнется в бьющемся далеко от них любящем сердце.
7 сент.
Сегодня, именно в этот час они вступят в бой. Ах, Ульрика! Твое счастье, что ты не можешь знать этого обстоятельства и, чем бы ни стал исход этой битвы для тебя, ты все-таки избавлена от постоянного волнения, которое отвлекает меня от осознания происходящего. Пройдет день и ночь, а возможно, и еще день, прежде чем что-то станет известно. Ясно одно – самая ужасная битва, какую только можно себе представить, происходит именно в этот момент. Ах, Фредерик! Где ты сейчас? Я думаю о тебе то с любовью, то с ужасом, представляя, как ты, подобно мифическому богу войны, вырываешь гордые знамена из рук пораженного врага и опустошаешь его ряды. Мое воображение следует за тобой по всякой опасной тропе и по всякой дороге славы; ты достоин самых почетных лавров из всех когда-либо возложенных на чело молодого победителя. Ты бросаешься в самую гущу сражения и удостаиваешься чести видеть падение самого нашего архиврага. О, мой Фредерик! Благодаря твоей руке наша страна…
Моя любовная песнь была прервана появлением нескольких крепостных, которые пришли из Можайска. Они говорят, что почти на всем пути слышали жуткую стрельбу, и что каждый час можно ждать новых известий, и что армии должны были сойтись с шести часов утра. Сколько времени уже прошло с тех пор! Как много голов уже полегло! Ах, Фредерик! Если бы твоя голова покоилась сейчас на этих руках! Я бы не краснела, говоря тебе так в эту самую минуту, если бы могла получить в награду одну благодарную улыбку. Улыбку! О, Ульрика, возможно, именно сейчас он распростерся в муках на холодной земле…
Больше нет сил писать… – и все-таки не могу остановиться. Я мечусь из комнаты в комнату, от окна к окну, я прислушиваюсь, будто выстрелы пушек могут долететь до моих ушей и принести мне ужасную весть. Есть в этом моем непрерывном физическом движении, в этом повиновении тела метаниям измученной души нечто такое, что как-то успокаивает возбужденный мозг. И в такие минуты я снова берусь за перо и, открывая тебе свое сердце со всеми его страхами и переживаниями, получаю небольшую передышку.
Потом я разыскиваю маменьку и пытаюсь говорить с ней в довольно бодром тоне, свойственном обычно и ей самой. Она хвалит меня за мои старания, но вслед за этим заливается слезами, сжимает меня в объятьях и просит благословения для меня и для своего благородного мальчика. При упоминании его имени пробуждаются ее страхи; голос начинает дрожать, и мы плачем вместе. Когда к нам подходит папенька, мы собираем все свои силы, чтобы наши слезы не ранили сердце нашего единственного, нашего бесценного сокровища. Он видит, как мы стараемся, и вместо порицания за наше мрачное настроение взглядом благодарит нас за чуткость и тем вознаграждает наши старания. Ах, как сладко в горькую минуту ощущать любовь тех, кто рядом с тобой! Это бальзам, который, смешиваясь в чаше с горькой печалью, смягчает ее суровость и ослабляет ее яд. Ни одно человеческое существо не может быть долго несчастным, когда его может радовать понимание со стороны хотя бы одной родной души. Даже если в этом ему отказано, христианин знает, что есть ухо, которое отверсто для горестных вздохов каждого отчаявшегося сердца.
Но увы, Ульрика! В момент сомнений, в состоянии неуверенности, когда нам даже не дано знать, каково наше несчастье, и не знаем мы, оплакивать ли кого, молить ли о чем – даже в этом, единственном нашем утешении нам отказано, истерзанная душа, летящая в пучину по воле тысячи волн и разбитая о тысячу скал, может только взывать вместе с тонущим апостолом: «Спаси, Господи, или я погибну!» – и так кричит израненное сердце твоей
Ивановны.
Письмо VI
Графиня Долгорукая
дочери ее Ульрике
Москва, 10 сент.
Мое дорогое дитя, милосердны Небеса, услышавшие твои молитвы, – Бородинское сражение состоялось, оно выиграно, и твой муж в безопасности, хотя не без ранения, пуля повредила ему правую руку. Твой брат невредим, но наш друг, храбрый князь Багратион смертельно ранен. Мне горько говорить, что среди пострадавших есть еще один более дорогой нам человек.
Фредерик, барон Молдовани, возлюбленный нашей дорогой Ивановны, искренне всеми нами любимый, утром того дня был жестоко ранен. Есть свидетели, которые видели, как он с жаром атаковал неприятеля, несмотря на то что весь был залит кровью, истекающей из раны на шее. Затем, в пылу сражения, товарищи потеряли его из виду, и им не известно, какова его судьба. Возможно, он попал в плен. Но, зная его характер и его положение, – поверить в это трудно. Из всего того, что я смогла узнать, ясно одно – его раны были ужасны в тот момент, когда он так стремительно бросился на врага, будто отдавая последнюю искру жизни во имя своей страны.
Наша дорогая Ивановна потрясена этим страшным известием и все-таки силится не терять надежду, чего я не смею поощрять, ибо уверена, что надежда будет истязать ее больше, чем весть о самом худшем. В эту минуту твой отец обнимает ее и растирает ей виски. Слава Богу, она заплакала. Хотя и страшусь мук, которые повлечет за собой это смешение надежды и страха, я все же не отваживаюсь накинуть покров безысходности на грудь моего дитяти в такой час.
Моя дорогая Ульрика, береги себя, ты мать, и у тебя много обязанностей. В такие времена, как эти, призваны оказать себя сила нашего духа и та высшая сила, что ниспослана нам судьбой.
Мне нечего больше добавить – я с трудом держу в руках перо. Как только увижу, что мое дитя способно собраться с силами, я заставлю ее написать тебе; это принесет облегчение ей, да и твое сердце утешится, когда ты почувствуешь, что она уже может говорить о своей беде. Она такая милая, такая добрая и к тому же такая разумная и благочестивая девочка, что, я знаю, ради меня она постарается взять себя в руки. И верю, Господь всемогущий наставит ее на праведный путь.
Ах, дочь моя! Каким бы ни было твое будущее, пусть никогда не придется тебе стать свидетелем страданий такого дитя, как это, созданного для того, чтобы восхищать взор и радовать сердце каждого. Веселая, как летний ветерок, с надеждою в глазах, и жизнь, полная удовольствий, раскидывала розы на ее пути. Разговор с ней всегда пробуждал улыбку; ее пение всегда вызывало восторг. И все же большим достоинством, чем жизнерадостность, была чувствительность ее натуры, которая проявлялась в каждом ее поступке и сообщала очарование ее изысканной красоте, вызывавшей всеобщее восхищение. Но только за несколько последних недель я в полной мере оценила достоинства этой очаровательной девочки: я узнала силу ее ума и силу ее характера. Ах, как ужасно с трепетом смотреть на ту, которой мы всегда восхищались! Созерцать добродетель, выявленную в горе, к тому же в горе, которое приходит как наказание не столько Божье, сколько принесенное человеком, горе такое внезапное, такое беспредельное, так нарушающее ход всей жизни, так сбирающее и сгущающее все возможные виды страдания, что даже самые старые и умудренные опытом люди взирают на происходящее с изумлением!
Твои отец и дед, моя дорогая Ульрика, шлют тебе свое благословение и наказывают тебе помнить, что ты дочь и жена русских солдат. К Отцу твоему небесному советую тебе обращаться, любимое мое дитя, беспрестанно умоляя Его вернуть тебе, со славой и в добром здравии, твоего любимого супруга, и чтобы был он тебе тем, кем всегда был для меня твой бесценный папенька. Дальше этого не могут идти самые горячие пожелания земного счастья от самого нежного родителя. Ах, моя Ивановна! Тщетно теперь желать тебе этого!