Страница 48 из 63
– Когда я подходила к столику, они замолкали. Позже, когда выпили, мне удалось услышать несколько раз слово Батум.
– И только?
Она замялась.
– Ну, говорите же, что вы слышали еще! – настаивал Дробышев.
– Мне показалось, что двое требовали, чтобы третий, ну тот, который попал под поезд, ехал в Батум.
– А он, что же, не хотел?
Она кивнула головой:
– Да!
– И еще что?
– Говорил, что в Тифлисе должен увидеть «самого».
– Кого?
– Один из них заметил, что я стою рядом и громко засмеялся. А мне велел уйти. Я не расслышала.
– А кто платил?
– Тот, который заказывал.
– Был ли в руках погибшего портфель? – поинтересовался Дробышев.
– Да, был, – ответила она.
Маро показалось, что в портфеле были деньги или документы, потому что он не выпускал его из рук. Но когда они уходили, портфель нес один из его спутников.
– Они были пьяны, когда уходили?
– Больше всех был пьян, который погиб, – объяснила Маро. – он шел, а те двое его поддерживали под руки. Знаете, – сказала она, задумавшись, – чему я удивилась? Целый час они пили и разговаривали, а как объявили о подходе батумского, заторопились, поскорей расплатились и к выходу почти бежали. А пьяный упирался. Потом слышу крик: «Человек под поезд попал!»
– А этих двоих, кто с погибшим был, раньше не видели?
– Нет, не видала.
– Почему вы их запомнили?
– Да они какие-то не такие, как все.
– Как это не такие? Чем же они отличаются? – спросил Дробышев.
Маро помялась.
– Не такие. Строгие. Не улыбнулись, не пошутили.
Маро не умела объяснить толком свое впечатление. А дело было просто. Она привыкла к фамильярностям нетрезвых посетителей, к заигрыванию, к ощупывающим взглядам, двусмысленным шуткам. А эти люди не обращали на нее никакого внимания. И это было непривычно.
– Вы их после катастрофы не видели?
– Нет, они не появлялись.
– Кто-нибудь вас вызывал, допрашивал?
– Никто, – ответила Маро.
– А куда же портфель погибшего девался?
– Откуда же мне знать?
Больше ничего она, видимо, не знала. Дробышев поблагодарил за беседу.
– Пожалуйста, – сказала она, улыбаясь, – если надумаете, приходите сюда вечером, – продолжала Маро, впадая в привычный наигранно-веселый тон разбитной официантки.
Дробышев решил продолжать свои поиски. О его приезде и беседах уже стало известно сотрудникам местного оперпункта, и, когда он попросил их найти носильщика Нико, несколько человек бросились выполнять его просьбу. Не прошло и двадцати минут, в течение которых он успел просмотреть запись о происшествии в книге дежурного, как длинный и сухопарый носильщик уже сидел перед ним. В небольшой комнате оперпункта собрались сотрудники, свободные от дежурства, и с люботытством наблюдали за Дробышевым. Разговаривать в такой обстановке было трудно, но Федору не хотелось обижать их, и он, положив перед собой блокнот, начал опрос.
Нико объяснил, что он видел, как через тамбур товарного перелезли трое. Один из них был очень пьян, и двое других его поддерживали. Вагоны закрывали свет перронных фонарей, на пути было темновато, и он не смог рассмотреть людей, да это его и не интересовало. Чего-чего, а пьяных на станции хватало. На пути он находился, чтобы встречать пассажиров, – это его обязанность. Но как только мимо него прошел электровоз и поравнялся с этими тремя, он услышал крик, скрип и скрежет тормозов. Когда он подбежал к вагону, под колесами которого лежал человек, около уже никого не было.
– А те двое, которые поддерживали пьяного? – перебил носильщика Дробышев.
Нико пожал плечами.
– Их не было. Я на это сразу и не обратил внимания. Потом начали подбегать люди: машинист, пассажиры. Возможно, эти люди были в толпе, но меня окликнул пассажир, и я понес вещи.
– Нашли ли портфель? – поинтересовался Дробышев.
– Да, я видел черный портфель, он лежал на путях. Его подобрали и сдали в оперпункт.
«Пусть думают, что меня беспокоят документы», – подумал Федор и повернулся к дежурному.
– Где же портфель?
– Отправлен вместе с телом в Тифлис, – ответил тот.
Ближайший обратный поезд на Ново-Сенаки шел в одиннадцать вечера. В оставшиеся до отхода поезда два часа Дробышев решил побродить по городу. Он уже направился к выходу, но к нему подошел сотрудник оперпункта и сказал, что его вызывает Сухум. Взяв трубку, Федор услышал голос Чиверадзе.
– Что ты там шумишь? – спросил Иван Александрович. Он добавил иронически: – Даже Тифлис всполошил! – Чиверадзе помолчал. – Первым же поездом возвращайся домой, – строго закончил он.
Проходя мимо буфета, Дробышев вспомнил, что с утра ничего не ел, и зашел в зал. Почти все столы были заняты. Буфетчик, увидев его, улыбнулся как старому знакомому и помахал рукой. Пробираясь к свободному столику, Федор столкнулся с Маро. Она побледнела, и пройдя вплотную, шепнула, чтобы он прошел в угол к ее столику. Как только он сел, она подошла и, протянув карточку, вполголоса сказала:
– Мне надо вам что-то сказать. – Первый раз она не улыбнулась. – Быстро идите на улицу. Я выйду за вами.
Голос ее был тревожен. У Федора пропало желание есть, он встал и направился к выходу. Обернувшись в дверях, увидел, что Маро испуганно оглядела зал и смотрит на него. Спустившись по лестнице на площадь, Дробышев завернул за неосвещенный угол – оттуда ему был хорошо виден вокзал – и приготовился ждать. Не прошло и минуты, как он увидел вышедшую Маро. Она быстро спустилась по лестнице и, перебежав площадь, юркнула за угол, где ее ждал Дробышев, схватила ничего не понимающего Федора за руку и быстро зашептала, что через час после их беседы в зале появился один из тех, кто сидел с погибшим. Отозвав ее в сторону, он спросил, о чем она говорила с приезжим русским. Она сделала вид, что не узнала его, и ответила, что русский спрашивал, не вспомнит ли она людей, которые были на вокзале с убитым, а она будто бы сказала русскому, что за день у нее перед глазами проходит много народу и она не помнит, кто сидел за ее столиком. Неизвестный, видимо, успокоился, но все же предупредил, чтобы она держала язык за зубами, потому что русский уедет, а она останется!
Невры Маро сдали и она заплакала.
Дробышев смотрел и думал: «Никуда я не уеду отсюда, пока не разберусь до конца! Убили Самушия ведь, – решил он, – убили, чтобы не выдал других. Кто эти двое? Один здесь. А другой?»
Маро побежала к вокзалу. Федор, обойдя вокруг здание, через перрон отправился в оперативный пункт.
Дежурный соединил его с Сухумом, и через несколько минут сквозь треск, разряды и какие-то разговоры он услышал голос Ивана Александровича.
– Необходимо задержаться на один-два дня, – сказал Дробышев, – совершенно необходимо! Очень важные сообщения. Очень! – подчеркнул он. – Разрешите?
– Догадываюсь! Не случайная смерть? Разберемся! Но сам выезжай!
– Надо остаться! – повторил Федор.
– Выезжай немедленно! – вскипел Чиверадзе, – понимаешь, немедленно обратно. Понял?
– Понятно! – обиженно ответил Дробышев. – Через час выезжаю.
40
Прошли только сутки, как Федор уехал в эту срочную командировку, а Елену Николаевну уже томили страх и предчувствие каких-то опасностей.
День промелькнул в сутолоке хозяйственных дел и забот, но к вечеру, оставшись одна, она загрустила. С сумерками возвратились и волнения за мужа. Елена Николаевна знала, что некоторые жены телефонными звонками надоедали начальникам своих мужей – куда поехал? Надолго ли? И чуть не задавали вопрос «зачем?» Им говорили о примерных сроках командировок, но на остальное отвечали неопределенно и, как им казалось, загадочно. Наиболее дотошным и надоедливым сухо напоминали, что их мужья работают не в промкооперации и что женам чекистов любопытство противопоказано. По возвращении из командировок с мужьями таких ревниво-любопытных разговаривали. Разговоры были неофициальные, но неприятные и оканчивались, как правило, дома слезами «слабого пола». К счастью, таких жен было не так уж много. Большинство женщин, вышедших замуж за чекистов, мирились с неизбежной скукой довольно частых одиноких вечеров. Многие из них работали, у многих были дети. Это скрашивало семейную жизнь. Кое-кто иногда не выдерживал. Застигнутый врасплох слезами жены, муж гладил поникшую, дорогую ему голову и, взволнованный, успокаивал свою подругу словами, которым сам не очень верил, о том, что нужно подождать, сейчас не такое время, чтобы отдыхать. Елена тоже прошла через это. В сущности что, как не это толкнуло ее к Григорию Самойловичу?