Страница 40 из 104
— Остаемся с Петро! — сказал Бирюков.
— Добро! — Я подозвал Катю. — Иди с Попенко. Я остаюсь.
Она снова схватила меня за рукав.
— И я тоже! Я с вами!
— Что тут за торговля? — громким шепотом спросил Петро. — Немцев хотите дождаться? Иди, Катя, пожалуйста. И вы идите.
Катя всхлипнула. Я не видел в темноте ее лица и не знал, что сказать ей. Снял с руки шелагуровский хронометр:
— Возьми. Если увидимся — отдашь, а нет — будет память.
Она взяла часы, на мгновение прижалась щекой к моему рукаву и быстро ушла вслед за остальными. Петро пытался отправить и нас. Мы не соглашались.
— Не пойдем, и все тут!
Маленькая колонна уже скрылась в лесу. Отсылать нас было поздно. Петро пересчитал оставшихся:
— Семь человек. Кто седьмой?
— Это я, — отозвался Павлик.
Карпуша установил пулемет у просеки. Вряд ли немцы пойдут целиной. Когда на фоне неба появились темные фигуры, он дал короткую очередь, и сразу же в ответ затарахтели автоматы. Мы отходили вдоль просеки, останавливались и снова стреляли. Потом выстрелы послышались с другой стороны.
— Пора уходить, — сказал Карпуша, — наши уже прошли.
Мы свернули в чащобу, долго шли, натыкаясь на деревья, по пояс в снегу. Наконец идти дальше стало невозможно, и Карпуша предложил подождать, пока чуть развиднеется.
— Ты говори прямо: знаешь дорогу? — спросил Петро.
— Надо идти назад, — мрачно сказал Карпуша.
Мы двинулись по своим следам. Когда небо побелело, снова оказались у просеки, где прикрывали отход наших.
— Ну, напутал ты, следопыт! — сказал Петро. — Проблукали всю ночь в одном квадрате. Где-то близко должна быть та избушка.
— Хотел обойти заслон и сбился, — признался Карпуша, — такая тьма! Но теперь я знаю!
Снег на опушке розовел. Он был весь истоптан сапогами.
— А не в мешке ли мы? — спросил Петро.
В утренней тишине четко обозначился шорох и хруст валежника. С востока шли люди. Мы двинулись на запад и тут же наткнулись на выстрелы.
Сашко слабо крикнул. Упал, Монастырев и Бирюков подхватили его. Протащили метров пятьсот. Преследователи опять потеряли нас.
— Зря мы его тащили, — сказал Монастырев, — помер!
Сашко лежал на снегу и смотрел в светлое уже небо. Сколько же я видел мертвых за эти месяцы! Если бы они выстроились в шеренгу, ее фланг исчезал бы где-то за горизонтом.
Мы кое-как закидали тело снегом, чтоб вороны не выклевали глаза. Монастырев спросил:
— Кого следующего будем хоронить?
— Пусть фашисты хоронят! — сказал Петро и пошел впереди.
Теперь мне не казалось, что на руках у него младенец. Скорее, будто левая рука лежит на ложе автомата. За деревьями забелела покрытая толстым слоем снега крыша нашего ночного пристанища. Окно было распахнуто.
— Петро, а здесь немцы побывали, — сказал Павлик.
Петро резко остановился, всматриваясь между стволами:
— Ложитесь! Вот они!
Они двигались между деревьями параллельно просеке, друг за другом. Снова затрещали автоматы. Мы были в ловушке, в капкане, обложенные со всех сторон шесть человек, из которых один раненый, а второй мальчишка.
Уже под выстрелами мы вбежали в домик.
— Карпуша, на чердак с пулеметом! — командовал Петро. — Алешка, Бирюков — к этому окну!
Он сам стал с Павликом у второго окна, а Монастырева послал в смежную маленькую комнатку.
Несколько солдат побежали по опушке к дверям, стреляя на бегу. Карпуша скосил их всех до одного через слуховое окошечко.
Враги стали осторожнее. Они стреляли из-за деревьев. Граната разорвалась перед окном. Снег взметнулся. Кислый дым полез в комнату. Один осколок залетел в кадку с водой и зашипел. Вторую гранату на длинной ручке солдат бросить не успел. Бирюков снял его навскидку, как охотники стреляют птиц.
«Если продержимся до темноты, может быть, удастся ускользнуть», — подумал я, но впереди был весь день. У меня оставалось еще два десятка патронов. В горле пересохло, и отойти напиться нельзя.
— Накрылись мы тут! — сказал Бирюков. — Теперь всё.
— А ты не торопись преждевременно на тот свет, — ответил Петро, не оборачиваясь. — Их тут не больше взвода.
— Поболее! — сказал Бирюков и выглянул из-за подоконника.
Хлопнул выстрел, тихонько скрипнула в полете пуля. Бирюков беззвучно опустился на пол. Он был убит наповал. Снова немцы пошли в атаку, но наш пулемет молчал. Я крикнул Петру:
— Иду на чердак!
По лесенке в сенях я взобрался наверх. Карпуша лежал у пулемета вниз лицом. Он уже не дышал. Через слуховое оконце я увидел цепь солдат, приближающихся к дому. Нажал на спуск пулемета. Очередь легла с недолетом. Я взял чуть повыше. Вот это хорошо!
Вероятно, по мне тоже стреляли, но в запале я не замечал ничего, только нажимал на спуск. Снег взлетал под пулями.
Еще двое поднялись из-за дерева, но пулемет не работал. Заело! Где, черт побери? Диск пустой!
Наступила тишина. То ли они решили, что все мы уже убиты, то ли готовились к новому броску. Я спустился с чердака.
Петро стоял, прислонившись к стене. Левая рука, как прежде, висела на ремне. В правой он держал маленькую гранату «Ф-1». Лужица крови собиралась у его ног на полу.
Павлик кинулся ко мне:
— Петро ранили, умирает...
Петро повернул ко мне голову. Выражение его лица поразило меня. Черты стали еще крупнее, выступили, как на барельефе. Он был очень бледен. Глаза из темных впадин смотрели сосредоточенно и спокойно.
— Еще не умираю... — Он поднял руку с гранатой. — Вот... берег. Ферапонтова подарок.
Я хотел уложить его на пол, посмотреть, где рана. Он мотнул головой:
— Не надо. Бесполезно. Как войдут — их и себя...
Жизнь уходила от него. Дыхание с хрипом вырывалось из побелевших губ. И все-таки он стоял. Он действовал — приказывал:
— Штурманок... поближе!
— Я слушаю тебя, товарищ Степовой.
Он удовлетворенно кивнул и с усилием поднял голову:
— Так. Передашь!.. Работай под немца... Понял? Ты уйдешь.
Было очень тихо, гораздо тише, чем прошедшей ночью, когда на печке мигал каганец и мы радовались своему спасению. Наверно, они спаслись — те, которые ушли под нашим прикрытием. А теперь — конец.
Я позвал Монастырева. Он не отзывался. Павлик с винтовкой стоял у окна. Наверно, и Монастырев убит, а оконце маленькой комнатушки уже никем не защищается. Вошел туда и замер. В окно лез немец.
Он тоже увидел меня, но ничуть не испугался.
— Alles tod?[54] — спросил он.
Тут я вспомнил, что на мне немецкая форма, и ответил:
— Alle! Kom her![55]
Но где же Монастырев? Сейчас ворвутся...
Солдат спустил ноги с подоконника. Он был небольшого роста, щуплый, с ефрейторскими нашивками. Он приблизился ко мне, довольный, что вместо врагов встретил здесь своего, и, только когда я вскинул винтовку, испуганно отшатнулся:
— Mach keine Dummheiten![56]
Это были его последние слова. Звук моего выстрела потонул в разрыве гранаты. Рядом со мной оказался Павлик; Вероятно, Петро только что отослал его.
Я бросился в ту комнату. Сквозь мешанину пыли и кислого дыма увидел на полу Петра. Он был мертв. Тут же лежали трупы двоих немцев. Я с трудом оторвал Павлика от тела Петра, потащил мальчишку за собой в маленькую комнату. За окном увидел каски и закричал:
— Nicht schiessen! Dorthin! Schnell![57]
Двое ввалились в комнату. Я держал Павлика за шиворот. Мимо нас они проскочили в дверь. Я взял автомат и каску того ефрейтора, что принял меня за своего, сунул шапчонку в карман, и мы тут же вылезли в окно.
Дом уже был окружен. Я сказал Павлику:
— Иди как арестованный.
54
Все убиты? (нем.; солдатский жаргон.).
55
Все! Иди сюда! (нем.).
56
Не делай глупостей!.. (нем.).
57
Не стрелять! Туда! Быстрее! (нем.).