Страница 3 из 63
— Так, значит, он по-прежнему уезжает из дома? — спросила я.
— Да, регулярно — раз в месяц.
— Фанни, куда он ездит?
Она пожала плечами, словно говоря, что это ни меня, ни ее не касается, но я была уверена, что она знает.
Я думала об этом весь день, и вдруг меня осенило. Ведь мой отец вовсе не стар, ему, должно быть, около сорока, точно я не знала. То, что он не женился во второй раз, не значит, что женщины перестали для него существовать. Мои разговоры с подругами по пансиону, особенно француженками, которые были более просвещенными в таких делах, чем их ровесницы англичанки, открыли мне глаза на некоторые стороны жизни, и я знала, что у многих неженатых, да и женатых мужчин бывают любовницы. Поэтому я решила, что у моего отца есть женщина, которую он регулярно навешает, но жениться на ней почему-либо не хочет или не может. А его мрачное настроение по возвращении я объяснила для себя тем, что, дорожа памятью моей покойной матери, он испытывает угрызения совести и осуждает себя за то, что не может противостоять искушению.
На следующий вечер отец вернулся, и все повторилось, как во времена моего детства. Он заперся в своей комнате, и о его присутствии в доме можно было догадаться только по воцарившейся в нем гнетущей тишине и по тому, что в определенное время в его комнату носили подносы с едой.
Когда он наконец вышел из своего добровольного заточения, у него был такой несчастный вид, что мне стало его жалко и захотелось как-то утешить.
В тот вечер за ужином я спросила его:
— Отец, ты не болен?
— Болен? — переспросил он, удивленно подняв брови. — Что это тебе взбрело в голову?
— Ты очень бледен, и у тебя такой вид, как будто тебя что-то угнетает. Может, я могу как-то помочь тебе? Ведь я уже не ребенок.
— Я не болен, — ответил он, не глядя на меня.
— Но я же вижу, что что-то не так. Почему бы тебе не поделиться со мной?
По выражению его лица я поняла, что мои расспросы только раздражают его и что ответа я не дождусь.
— Моя дорогая девочка, — пробормотал он, по-прежнему на меня не глядя, — у тебя слишком разыгралось воображение.
Сказав это, он принялся есть, показывая мне, что разговор окончен. Я не знала, что думать и что делать. Мне было очень одиноко и грустно оттого, что единственный родной мне человек ведет себя со мной, как будто я ему совершенно чужая.
Дилис снова написала мне, упрекая за молчание, и я опять безуспешно попыталась сочинить ответное письмо. Мне не о чем было писать, а жаловаться на мою тоскливую однообразную жизнь мне не хотелось.
Так шло время, и наконец настал день, когда я встретила Габриэля и Пятницу.
В этот день я как обычно выехала верхом на пустошь и, пустив лошадь в галоп, поскакала напрямик к проходящей через нее дороге. На дороге я увидела женщину с собакой. Последняя была в таком жалком состоянии, что я натянула поводья и остановилась рядом с ними. Пес был тощий, как скелет, и вокруг шеи у него была завязана веревка, служившая поводком. Я всегда любила животных и не могла выносить жестокого обращения с ними. Женщина при ближайшем рассмотрении оказалась цыганкой, что меня совсем не удивило, так как в нашей округе цыган всегда было много. Они ходили по домам, продавая всякую мелочь и собранный на пустоши вереск.
— Почему вы не возьмете его на руки? — спросила я женщину — Он же еле на ногах держится.
— А вам-то что до этого? — грубо спросила она, подняв на меня свои острые, похожие на черные бусины глаза. И тут же выражение ее лица изменилось: она увидела мою дорогую щегольскую амазонку и мою ухоженную лошадь и поняла, что из меня можно что-то вытянуть.
— Я сама уж Бог знает сколько ни маковой росинки во рту не держала, мисс. Не сойти мне с этого места, если это не так, — проговорила она заискивающим голосом.
Глядя на нее, никак нельзя было подумать, что она голодает, но вот собака ее была несомненно голодной и давно. Это была дворняжка с примесью терьера, и несмотря на ее плачевное состояние у нее были живые блестящие глаза, которые смотрели на меня так, будто просили о помощи. Я поняла в этот момент, что не оставлю пса на произвол этой бессовестной женщины.
— Это у собаки голодный вид, а не у вас, — сказала я.
— Спаси вас Господь, мисс. Я ведь каждым кусочком, что мне перепадает, с ним делюсь. Но последние два дня я сама ничего не ела.
— Веревка режет ему шею, разве вы не видите?
— А как же мне его вести, без веревки-то? Были бы силы, я бы его на руках несла.
Повинуясь неожиданному импульсу, я сказала:
— Я куплю у вас эту собаку. Я дам вам за него шиллинг.
— Шиллинг! Помилуйте, леди, разве я смогу с ним расстаться? Он ведь мой товарищ по несчастью. — Она наклонилась, чтобы погладить пса, который огрызнулся, окончательно убедив меня, что ее словам нельзя верить. — Времена сейчас тяжелые, правда, песик? — продолжала она, отдернув руку. — Но мы ведь с тобой слишком старые друзья, чтобы расстаться… за шиллинг.
Я пошарила в карманах, ища деньги. Я знала, что в конце концов она отдаст его за шиллинг, потому что для нее это были немалые деньги, но она бы не была цыганкой, если бы не начала торговаться. И тут, к моему огорчению, я обнаружила, что я не взяла с собой денег. Кроме завернутого в бумагу пирожка с мясом, данного мне Фанни на случай, если я проголодаюсь, в карманах ничего не было. За пирожок она, конечно, собаку не отдаст.
И она, и собака напряженно смотрели на меня. Во взгляде цыганки между тем появилась подозрительность, собака же смотрела еще более умоляюще, чем прежде. Казалось, обе почувствовали мое замешательство.
— Послушайте, — начала я, — у меня нет с собой денег, но…
Ее губы скривила презрительная усмешка. Она вдруг резко дернула за веревку, и пес взвизгнул от боли.
— Тихо! — зло крикнула она ему, и он затих, снова обратив на меня взгляд.
Я не знала, что делать — попросить ее подождать на этом месте, пока с съезжу домой за деньгами, или уговорить ее отдать мне собаку и сказать, куда прийти за деньгами. Последнее мне бы вряд ли удалось, так как Она бы мне, конечно, не поверила.
И в этот момент появился Габриэль. Он скакал галопом по пустоши в нашу сторону, и мы обе обернулись на звук копыт, чтобы посмотреть, кто это едет. Он был на вороной лошади, и первое, что мне бросилось в глаза, была необыкновенная элегантность его облика, а также его светлые волосы, развевающиеся на ветру. Когда он подъехал ближе, я отметила про себя, что его темно-коричневый сюртук и бриджи были из дорогого материала и прекрасно сшиты, но что действительно поразило меня в нем, так это его лицо. Наверное, оно и заставило меня сделать то, что я сделала. Вспоминая нашу первую встречу впоследствии, я часто думала, что будь это кто-нибудь другой, я бы ни за что не решилась попросить у совершенно незнакомого человека взаймы шиллинг, чтобы купить собаку. Но его появление было столь своевременным и столь эффективным, что он представился мне этаким святым Георгием на коне — не хватало только копья и доспехов.
Так вот, его лицо… Его черты были необыкновенно изящны, но выражение было столь печально, что мне сразу показалось, что в судьбе этого человека есть что-то необычное — какое-то страдание, наложившее отпечаток на его облик.
Когда он выехал рядом с нами на дорогу, я крикнула ему:
— Остановитесь на минуту, пожалуйста!
— Что-нибудь случилось? — спросил он, натянув поводья.
— Да. Эта собака умирает с голоду, — сказала я.
Он перевел взгляд с меня на цыганку, а с нее на собаку и, оценив ситуацию, сказал:
— Да, вид у бедняги неважный.
Голос его звучал очень мягко, и я обрадовалась, потому что поняла, что не напрасно обратилась к нему за помощью.
— Я хочу купить его, — начала объяснять я, — но у — меня не оказалось с собой денег. Вы не могли бы одолжить мне шиллинг?
— Вот что, — вмешалась цыганка, — я не продаю его. Уж не за шиллинг, по крайней мере. Это мой пес. С чего это я должна продавать его?