Страница 2 из 71
Огромная власть Джарвиса проистекала не из его родства с королевской семьей, которое было весьма отдаленным. Незаменимым для Георга III, а затем и для принца-регента барон сделался благодаря непревзойденному сплаву впечатляющего ума и неуклонной преданности делу сохранения монархии с холодной, невозмутимой беспощадностью. В течение тридцати лет он руководил из тени, ловко ослабляя неизбежные последствия опасного сочетания королевской слабости и некомпетентности, осложненных наследственной предрасположенностью к душевным болезням. Если бы не умелое маневрирование Джарвиса, английская монархия вполне могла бы пойти по пути французской, и Ганноверы это понимали.
– Есть предположения, кто повинен в совершенном злодеянии? – требовательно вопросил принц.
– Пока нет, милорд.
Собеседники находились в Круглом зале Карлтон-хауса, где Георг давал музыкальный вечер, когда какой-то глупец в пределах слышимости принца неосторожно сболтнул новость об убийстве Даниэля Эйслера.
Гостям пришлось срочно покинуть помещение.
Регент продолжал метаться. Для человека такой полноты Георг двигался на удивление быстро и энергично. Когда-то принц был красивым юношей, которого подданные любили и приветствовали аплодисментами, где бы он ни появился. Но эти времена давно миновали. Принцу Уэльскому – или Принни, как частенько называли правителя, – нынче шел пятидесятый год. Георг растолстел от потворства собственным слабостям и разгульного образа жизни и был презираем своим народом за стремительно растущие долги, нескончаемые экстравагантные строительные проекты и страсть к дорогим безделушкам.
– Я уже поручил Бельмонту изготовить особую оправу, – пожаловался принц, – а теперь вы сообщаете, что мой камень пропал?! Исчез! Где я найду второй голубой бриллиант такой величины и чистоты?! А?
– Когда арестуют убийцу, весьма вероятно, отыщется и драгоценность, – обронил Джарвис, между тем как королевский медик вернулся в зал с небольшим пузырьком. Вслед за доктором проскользнул один из людей барона: высокий, усатый, из той породы бывших военных, которыми предпочитал окружать себя вельможа.
– Ну что? – вопросительно глянул на подручного Джарвис.
Подавшись вперед, офицер шепотом доложил патрону на ухо:
– Убийцу застигли на месте преступления. Думаю, его личность вас заинтересует.
– Вот как? – Джарвис не сводил глаз с принца, послушно глотавшего лечебный отвар. – И почему же?
– Это Йейтс. Рассел Йейтс.
Барон откинул голову и рассмеялся.
Держа у носа ароматический шарик, Джарвис шагал по холодному, тускло освещенному коридору, постукивая каблуками нарядных туфель по истертым каменным плитам. Как правило, могущественный королевский родственник приказывал доставлять заключенных в свои дворцовые покои. Но в данном случае вид арестанта в тюремной камере обещал гораздо большее… удовольствие.
Коренастый надзиратель остановился перед толстой, утыканной гвоздями дверью, поднял тяжелый железный ключ и вскинул кустистую бровь в молчаливом вопросе.
– Давайте, открывайте, – велел Джарвис, вдыхая аромат гвоздики и душистой руты.
Вставив ключ в массивный замок, тюремщик со щелчком повернул его.
Тусклый свет единственной сальной свечи наполнял узкую камеру темными тенями. Из-за возникшего сквозняка слабый огонек заморгал и едва не погас. Стоявший возле зарешеченного окна человек резко повернулся, лязгнув кандалами. Это был молодой мужчина лет тридцати с мощным мускулистым телом. Ожидающее выражение исчезло с привлекательного лица, когда взгляд заключенного упал на посетителя.
Любопытно, кого он надеялся увидеть? Наверное, свою обворожительную супругу? Эта мысль вызвала у барона улыбку.
Через пространство тесной камеры мужчины смерили друг друга взглядами. Затем Джарвис выудил из кармана инкрустированную драгоценными камнями табакерку и произнес:
– Надо поговорить.
ГЛАВА 3
Понедельник, 21 сентября 1812 года
Утро занималось пасмурное и облачное, в воздухе не по сезону тянуло морозцем, предвещавшем грядущие зимние дни. Себастьян Сен-Сир, виконт Девлин, остановил экипаж на обочине дороги. Породистые гнедые кони фыркнули, выдыхая белые облачка пара, и опустили головы. Было почти семь часов утра, а они мотались по городу всю ночь.
Себастьян какой-то миг помедлил, сузив глаза при виде толпившихся на берегу канала констеблей. Дело происходило на юго-западной окраине Гайд-парка, вдали от столь любимых обитателями Мейфэра тщательно ухоженных дорожек для верховой езды и променада. Здесь высокая трава стояла некошеная, деревья обросли кустарником, а редкие тропинки были узкими и малопротоптанными.
Виконт передал вожжи своему юному груму Тому, поспешившему перелезть с запяток в передок коляски.
– Лошадей лучше поводить, – обронил Себастьян, легко спрыгивая на землю. – Ветер кусачий, а они устали.
– Лады, хозяин. – На бледной коже подростка резко проступала россыпь веснушек. Тонкие черты заострились от усталости и сдерживаемых эмоций. Этот тринадцатилетний парнишка, бывший уличный беспризорник и карманный воришка, служил у виконта уже почти два года. Однако отношения между ними были гораздо большим, нежели отношения хозяина и слуги, и это побудило Тома добавить:
– Очень жаль вашего друга.
Девлин кивнул и пошел через луг, оставляя на примятой траве слабый след от подошв высоких сапог. Последние десять часов он провел в становившихся все более тревожными поисках пропавшего товарища, бесшабашного и обаятельного шалопая-валлийца, майора Риса Уилкинсона. Когда жена майора попросила о помощи, Себастьян поначалу задался вопросом, не слишком ли бурно она реагирует на отлучку мужа. Виконт подозревал, что тот всего-навсего заскочил без предупреждения в какой-нибудь паб выпить пинту эля, случайно встретил старых приятелей и забыл про время. Однако Энни Уилкинсон продолжал настаивать, что Рис никогда бы так не поступил. А когда ночь медленно перетекла в рассвет, Себастьян и сам убедился, что дело неладно.
Когда Девлин приблизился к ряду росших над каналом дубов, знакомый невысокий человечек средних лет в очках и теплом пальто, предназначенном скорее для глубокой зимы, нежели для зябкого сентябрьского утра, прервал свой разговор с одним из констеблей и пошел навстречу виконту.
– Сэр Генри, – поздоровался Себастьян. – Благодарю, что известили меня.
– Боюсь, вести печальные, – отозвался сэр Генри Лавджой. Послужив одно время в полицейском участке на Куин-сквер, теперь он был одним из трех состоявших на государственном жалованье магистратов на Боу-стрит. Этот человек относился к исполнению своих обязанностей с серьезностью, проистекавшей из личной трагедии и строгих религиозных взглядов. Дружба между ним и Сен-Сиром казалась маловероятной, и все же они были друзьями.
Девлин устремил взгляд мимо магистрата туда, где возле грубо сработанной лавочки лежало на боку безжизненное тело высокого, темноволосого мужчины лет тридцати с небольшим.
– Что с ним случилось?
– К сожалению, пока не ясно, – ответил Лавджой, между тем как они направились к трупу. – Нет никаких видимых признаков насилия. Мистера Уилкинсона нашли почти в такой позе, как вы сейчас видите. Словно человек присел отдохнуть, а потом свалился без чувств. Насколько мне известно, ваш друг некоторое время болел?
Себастьян кивнул.
– Вальхеренская лихорадка. Рис боролся с недугом так долго, как только мог, но в итоге был все же демобилизован по инвалидности.
Магистрат сочувственно поцокал языком:
– Ах, да, ужасная история. Просто чудовищная.
Нападение в 1809 году на Вальхерен[1] относилось к тем разгромным военным поражениям, которые большинство англичан старались не вспоминать. Крупнейший из снаряженных к тому времени британский экспедиционный корпус высадился на голландский остров с амбициозной целью захватить вначале Флиссинген, а затем Антверпен, готовя поход на Париж. Однако через каких-то несколько месяцев войска были вынуждены отступить, охваченные эпидемией. В итоге из сорока тысяч человек более четверти заразились таинственной болезнью, от которой мало кто излечился.
1
Вальхерен - самый западный и самый главный остров в нидерландской провинции Зееландии, между обоими устьями Шельды и Северным морем.
В конце июля 1809 г. Англия попыталась открыть "второй фронт" против Наполеона, высадив на Вальхерен 40 тысяч солдат (больше, чем воевало тогда на Пиренеях!). Перед экспедиционным корпусом ставилась цель захватить французский флот, стоявший в Флиссингене, лишить Наполеона голландских портов и оттянуть на себя французские войска из союзной Австрии. Особых боевых действий не получилось, так как французы флот успели вывести, а австрийцы уже начали с Францией переговоры о мире. Экспедиция, стоившая британской казне астрономической суммы в 8 млн. фунтов, в этих условиях потеряла всякий смысл.
Лишь 106 британских солдат погибли в боях, зато около 4 тысяч (каждый 10-й!) умерли от болезни, получившей название "вальхеренская лихорадка".
Современные врачи, анализируя дошедшие до наших времен сведения об эпидемии, предполагают, что вальхеренская лихорадка была смертельной комбинацией малярии, тифа и дизентерии.
Вот как описывал ее течение один из армейских врачей экспедиции:
"Болезнь начинается с озноба, настолько сильного, что пациент не ощущает никакого проку от наваленных на него одеял, но с бледными щеками и стучащими зубами продолжает дрожать, словно его обложили льдом. Озноб продолжается некоторое время, затем сменяется противоположно высоким жаром, так что пульс за короткое время учащается до 100 ударов. Лицо краснеет, зрачки расширяются, но большой жажды нет. Жар спадает, потом приступ повторяется, и так до тех пор, пока силы пациента совершенно истощаются, и он погружается в объятия смерти".