Переплетчик

А на следующий день её жизнь изменилась.

Глава 9. Другая жизнь

Свадьба состоялась в ноябре. Людовик не присутствовал, поскольку был занят государственными делами, но вновь, как и на день рождения, прислал молодожёнам богатые подарки. Анне-Франсуазе понравилась церемония, какое-то не открытое до сих пор изящество проснулось в ней, когда она шла к алтарю в пышном свадебном наряде. Она точно почувствовала собственное величие, женственность, красоту, которую следовало нести с гордо поднятой головой. Она могла бы стать королевой, если бы захотела, — никакой Людовик не устоял бы перед этой девушкой, когда бы его случайный взгляд упал на её лицо и фигуру. Герцог де Торрон терялся на фоне Анны-Франсуазы, хотя был изящен и красиво одет. На него смотрели в какой-то мере как на её придаток, дополнительный аксессуар, который она зачем-то прихватила с собой к алтарю, будучи вполне самодостаточной и без мужчины. Но без мужчины к алтарю всё-таки не ходят.

К моменту свадьбы Анна-Франсуаза полностью переломила себя. Она воспринимала бракосочетание как нечто совершенно естественное, само собой разумеющееся. Странные сны больше ей не снились, и она начала забывать лицо человека, дававшего ей не очень важные книги и забравшего самую главную.

Как Анна-Франсуаза стала относиться к своему мужу, узнав его ближе? В общем, хорошо. Де Торрон оказался очень спокойным. У него были странные увлечения, которым он уделял гораздо больше времени и внимания, нежели молодой жене. Нельзя сказать, что он любил её, поскольку влюбиться за столь краткий срок в малознакомого человека совершенно невозможно, но он относился к ней хорошо, супружеский долг выполнял аккуратно, регулярно и без изысков. Иная женщина могла бы только мечтать о таком муже, но Анне-Франсуазе всё-таки хотелось чего-то большего. Он был приятен, не противен и тем самым чужд дочери де Жюсси, поскольку в де Торроне отсутствовала искра безумия, самодурства, риска. Если бы он бил Анну или заставлял её принимать участие в оргиях, она нашла бы себя в сопротивлении его произволу. Если бы он рвался на войну (конфликтов в Европе всегда хватало), она отдавала бы должное его смелости и встречала бы как победителя, если бы он был жалким, уродливым или глупым, она бы получала удовольствие, обманывая его. Но де Торрон был надёжным, спокойным и — совершенно никаким.

Самое неприятное, что нейтральность де Торрона в отношении почти всех окружающих его вещей и людей не давала Анне-Франсуазе никакой почвы для движения. Она не рвалась на сторону, не ввязывалась в неприятности, не любила мужа без памяти и ни в чём толком не нуждалась. Сплошные «не». Забеременеть ей тоже никак не удавалось, хотя Жарне, продолжавший посещать девушку в качестве личного врача, утверждал, что всё в порядке, и дело лишь за де Торроном, которому стоит продолжать попытки. Анна опасалась, что Арсени в тот памятный день всё-таки повредил её внутренние органы, но Жарне категорически отметал этот вариант. У многих пар не сразу получается, говорил он, успокаивая и Анну, и герцога де Жюсси. Де Торрону, казалось, вся эта суета с наследником была совершенно безразлична: он молча продолжал делать своё дело — с должной регулярностью.

В какой-то момент Анна стала понимать, что, делая выбор, отец склонился не столько к наиболее выгодному, сколько к «центральному» варианту. Де Лье был слабее её, де Жан-Жако — сильнее, а де Торрон — равен. Только её сила заключалась в действии, а его — в бездействии.

Любимым его занятием было изучение коллекции монет. Монеты он собирал без разбору, самые разные, от денариев [86]и антонинианов [87]Римской империи до современных английских лорелей [88]и крон. Каждая монета укладывалась в отдельный бархатный конвертик, каждая тщательно подписывалась, коллекцию герцог каталогизировал и регулярно изучал. Если де Торрон был чем-то недоволен, будь то финансовые проблемы или ссора с управляющим, он обыкновенно шёл в свои покои и углублялся в нумизматику. Отдельная комната, прилегающая к личной спальне де Торрона (которую он перестал использовать с появлением супруги — они перебрались в общую спальню), представляла собой большой мюнцкабинет [89], уставленный специализированными шкафами и ящиками. Там герцог скрывался от внешних раздражителей, и это не нравилось Анне-Франсуазе, у которой подобного убежища не было.

У Анны так и не появилось новой служанки-подруги, способной заменить Джованну. Одевали её, ухаживали за ней многочисленные девушки, но ни одна из них не приближалась к госпоже настолько, чтобы удостоиться обладания тайнами последней. В городских поездках Анну сопровождал слуга по имени Луи — среднего возраста, рассудительный и одновременно болтливый, знающий всё и вся и любивший посплетничать. Анну Луи немного раздражал, поскольку она не считала, что мужчина имеет право вести себя подобно базарной бабе, но по части выполнения всяких мелких поручений Луи не было равных, и Анна терпела его — примерно так же, как терпела своего мужа, без ненависти, без любви — с равнодушием в сердце и глазах.

Ещё одним предметом не то чтобы разногласий, но определённого раздела между Анной и де Торроном были книги. Герцог их не любил, библиотеку дома не держал и не понимал, какой интерес можно найти в сплетениях букв и предложений. Анна-Франсуаза отвечала ему: а какой интерес можно найти в железных кружочках, на которых и написано-то непонятно что? Де Торрон тушевался и говорил: каждому своё. Впрочем, отсутствие книг позволило Анне создать свой собственный досуг, не зависящий от мужа — она начала формировать библиотеку. По её требованию одну из комнат выделили под книжные шкафы, два были куплены уже готовыми, а остальные заказаны у мебельщика под интерьер. Первым делом Анна-Франсуаза заполнила один из шкафов рыцарскими романами: они напоминали ей о детстве. Затем в шкафах появились различные научные издания, книги по химии, физике и математике. Наличию последних де Торрон страшно удивлялся; он знал, что его супруга — весьма образованная девушка, но что она разбирается в точных науках, поразило его до глубины души. Иногда он задавал ей вопросы, в которых сам не мог разобраться, в частности, связанные с расчётом стоимости различных монет. Он нередко сбивался в курсах и просил жену проверить те или иные действия — и она проверяла, и находила иногда ошибки, и это сближало их гораздо больше, чем часы, проведенные в одной постели.

Со временем Анна-Франсуаза приобрела привычку выезжать из дворца на дальние прогулки — и по собственным полям герцога, и по владениям других аристократов. Её не смущало нарушение территориальных границ, она просто хотела оторваться от замкнутой жизни в новом дворце. Раньше затворничество полностью устраивало её, поскольку жизнь внутри отцовской резиденции кипела так, что Анне хватало за глаза. Атмосфера же полного спокойствия, размеренности вгоняла её в уныние.

Анна нередко посещала отца. Они сблизились гораздо больше, чем когда Анна жила с ним. Они нашли общие темы для бесед, Анна, как никогда, остро чувствовала ум отца, его жестокую расчётливость во всём, подкреплённую высочайшей эрудицией. Однажды, в каком-то помешательстве, она рассказала отцу о том, что, будучи девочкой, сделала копию с ключа от его кабинета и забралась внутрь, и рассматривала книги, хранящиеся там — как нормальные, так и порнографического характера. Герцог усмехнулся и сказал: «Я знаю, я всегда знал; ты думаешь, я не догадаюсь, если кто-либо без моего ведома заберётся в мой кабинет и станет копаться в моих вещах? — конечно, я знаю». — «Тогда почему ты не остановил меня?» — «Это была твоя детская игра». — «Ничего себе детская!» — «Детская. Ты читала то, что я разрешил тебе читать». — «Ты разрешил мне читать книги с этими фантазиями?» — «Да, разрешил». — Она покачала головой. «Зачем?» — «Потому что я тебя слишком хорошо знаю: ты бы так или иначе прорвалась в мой кабинет, так или иначе нашла бы способ достать подобные книги, не найди ты их там; я подбросил тебе самые невинные — которые учат, а не калечат». Анна смешалась. Она не знала, что сказать. «Ты не раз глупо рисковала своей жизнью, ты всегда жила вопреки, и я не хотел мешать тебе, потому что нельзя идти против своей натуры; я — жестокий человек, но я сумел усмирить свою жестокость, я был дураком, но я заставил себя поумнеть; ты молода, но при этом на собственной шкуре почувствовала тяготыжизни — а ведь при твоём положении никаких тягот быть не должно, не так ли? — я хотел, чтобы ты стала сильной, и ты стала такой». — «Ты мог лишиться меня». — «Да, но я предпочёл рискнуть».