Страница 44 из 48
И тогда она принялась обходить подряд все бары: большие и маленькие, те, в которых играло всего несколько музыкантов, и те, в которых стояли музыкальные автоматы, кабаки со стриптизом и обычные бары. Она не слышала ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов. Она видела только лица. В Гарлеме, насколько ей было известно, жило около миллиона чернокожих, и Джонни был одним из них, поэтому сейчас она не видела ничего, кроме этих лиц, и смотрела только на них. Именно ее жадный, ищущий взгляд, которым она обегала зал, и наспех наброшенное незастегнутое пальто, позволявшее видеть все линии стройного тела, туго обтянутого шелковым неглиже, стали причиной того, что повсюду ее принимали за профессионалку, рыщущую в поисках поживы. Непристойные предложения сыпались на нее одно за другим, стоило ей только переступить порог. Она старалась не обращать внимания. Но в одной из забегаловок на Седьмой авеню какой-то подвыпивший мужчина рывком усадил ее к себе на колени и быстрым движением запустил руку под подол. Обнаружив шелковую комбинацию и почти несуществующий лифчик, он страшно удивился — ничуть не меньше, чем когда мгновением позже она влепила ему оплеуху.
Он так и не понял, что причиной всему была музыка. Музыка, живо напоминавшая о том, как поют на верфях Нового Орлеана в лунные ночи. Музыка... жалобный полустон-полуплач раба на хлопковых плантациях, рыдания одинокой души, жалоба беглого раба из южных штатов. Это мог быть блюз, печальный и нежный, или наполненный сдержанной страстью негритянский джаз, когда чернокожий музыкант в полной тишине вставал, устремляя вверх трубу, и она рыдала и пела в его руках. Но была важна не сама музыка, а то, что было за ней, за ее вздохами и рыданиями, и это нечто она искала исступленно, забыв обо всем, как иной нищий шарит под ковром в поисках закатившейся монетки.
Обойдя все бары и кабаки, которые она знала, и даже те, в которых раньше никогда не была и о существовании которых и не подозревала, она принялась за ночные кафе, подозрительные забегаловки, открытые двадцать четыре часа в сутки, и аптеки, где можно было при желании перекусить на скорую руку. Присаживаясь на минутку, она жадно прислушивалась к чужим разговорам, отвечала на вопросы, но делала это не задумываясь, даже не замечая, что говорит, потому что искала и не могла найти.
— Этот мудак, ха, ему конец, будь я проклят! Сунул, понимаешь, мне бумажку, а потом говорит: «Слышь, приятель, дай-ка мне пожрать, я страсть как проголодался!» Ну, я и велел ему выметаться, не то, говорю, порежу от уха до уха! Ей-богу, так и сказал. Ну, этот чувак и исчез!
Она смотрела, но, казалось, не слышала ни единого слова.
— Интересно, за кого ты меня принимаешь, Джейз?
— За хорошенькую куколку, вот и все. Милую, славную девушку, которую я бы с радостью пригласил домой и познакомил с мамой. Хоть сейчас, честное слово!
— Господи, Джейз, да нет у тебя никакой матери! А то ты этого не знаешь?!
Она жадно втянула запах кофе, остановив на мгновение взгляд на своем отражении в блестящих полированных боках металлического кофейника, и невольно засмотрелась на горячую коричневую струйку, с мелодичным журчанием текущую из горлышка в чашку.
— Говорю тебе, Джо, этот номер — верняк! Мое счастливое число!
— Такого не бывает. Сказал тоже — счастливый номер!
— А вот и врешь, бывает. Это номер моей страховки и еще номер квартиры, где живет моя девчонка. Видишь, какое совпадение? А теперь попробуй сказать, что это ничего не значит!
— Чушь собачья! По мне, так наверняка бывают только две вещи: смерть и налоги!
Она замерзла. Конечно, следовало бы одеться потеплее. И все же она, как заведенная, ходила из бара в бар, заглядывала в переполненные залы, вглядывалась в лица, потом уходила, и так без конца, помня только одно: где-то здесь, в Гарлеме, прятался Джонни. А раз так, ей непременно нужно его найти.
— Послушай, да ведь ты не слышал ни единого слова из того, что он сказал!
— Вздор! Я слышал все до единого слова!
— Так ведь он вовсе не говорил, что мы все, дескать, должны стать коммунистами! Ты вообще слышал, чтобы он хоть раз сказал «коммунизм»?
— Ну да, что он — с ума сошел?!
— Во-во! Просто он говорил, что мы, дескать, зря всю дорогу плюем на русских. Вот что он сказал, понял? А вовсе не то, что нам у них надо еще поучиться и что Россия — наше спасение!
— Ага, и ты еще говоришь, что он не имел в виду коммунизм?! Слушай, приятель, да ты, сдается, полный осел! Не отличишь, где голова, а где собственная задница, когда речь заходит о политике!
— Можно подумать, ты отличишь! Да я этих болтунов слушал побольше твоего!
— Слушать-то слушал, да что толку? Все равно ни черта не понял! Я, приятель, ихнего брата коммуниста за сто шагов чую! Ух, только носом поведу — вон он, подлец! Да если хочешь знать, у этих красных ублюдков даже на мисках штамп стоит — «Сделано в СССР»!
— Ой-ой, какой умный! А ты видел? Ну, скажи — видел? Так чего вешаешь лапшу на уши?
Разговоры, бесконечные, бессмысленные разговоры, которые могут длиться до утра... они сливались в какое-то навязчивое бормотание, в едва различимый для уха фон.
— Ни один черт не побьет Луиса, если хотите знать!
— Шутишь! А как насчет Уолкотта?
— Он мертвец. Луис сожрет его с потрохами, даже если он будет из штанов выпрыгивать, так-то!
— Чушь собачья! Твой Луис просто куча дерьма! Уолкотт имел его, и не раз. И сейчас запросто размажет его по стенке!
— Врешь! Просто тогда он был не в лучшей форме, вот и все! А когда он на высоте, так ему лучше под руку не попадаться! Никому, и твоему поганому Уолкотту тоже!
Потом вдруг наступила тишина, и она с удивлением поняла, что не слышит больше разговоров. Оказалось, она стоит на улице. Во всем огромном Гарлеме не оставалось ни единого уголка, куда бы она не заглянула... только улицы. И она принялась рыскать по городу. Было уже так поздно, что большинство окон домов были темны. Только уличные фонари кидали на тротуары слабый желтоватый свет. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было только торопливое постукивание ее каблучков да один раз взвизгнули покрышки и чей-то хриплый голос завопил на нее, когда она, почти ничего не видя перед собой, вдруг решила перебежать улицу.
— Эй, придурок, куда прешь? — донеслось ей вслед, но она даже не обернулась.
Теперь она наблюдала... внимательно, очень осторожно она следила за идущими по улице людьми, вглядывалась в походку, в разворот плеч, в наклон головы, рассматривала их одежду. Она делала все это потому, что знала Джонни, как любой из нас знает самого себя, потому, что могла узнать его издалека, в любой одежде по одному-единственному жесту или только ему свойственной манере вскидывать голову.
Перед ней в толпе мелькали десятки лиц, изнуренных, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, лиц, похожих на черепа, туго обтянутые кожей. Теперь ей достаточно было беглого взгляда, чтобы распознать их — испуганные, расширившиеся от страха глаза с загнанным, затравленным выражением, похожие на глаза дикого животного, пересохшие, растрескавшиеся губы, на которых блуждала слабая улыбка, выражение бескрайнего изумления на усталых лицах. Она вглядывалась в них, и в каждом лице видела одно и то же — мгновенное избавление от тягот жизни, тот призрачный «кайф», когда человек, как птица, вдруг воспарил ввысь, оставив Гарлем далеко внизу, а ниточка, соединяющая его с настоящим, становится все тоньше... но что за беда? Ведь всегда наготове другая игла, полная одурманивающего зелья! А нет иглы — тогда порошок, волшебный белый порошок, который втягиваешь трепещущими ноздрями, положив на ноготь пальца, и дрожишь от жгучего нетерпения, а мозг твой, кажется, уже готов разлететься на куски. Но она видела и других, Людей с большой буквы. Людей, которые одни могли утолить этот голод. Она узнавала их с первого взгляда, потому что их нельзя было не узнать. Если ты живешь в Гарлеме, то должен уметь узнать их в любой толпе — ведь именно они держат в своих руках золотой ключик, способный отомкнуть дверь в магическое царство призрачной мечты.