Эксгибиционистка. Том 2

Мерри не успела еще осуществить первый пункт своего плана, как заметила, что отец пьет больше обычного. Она не знала, о чем он беседовал с Гринделлом у бара. А Мередит спросил Гринделла, зачем тот рассказал Мерри о самоубийстве Карлотты. Гринделл стал оправдываться: он, мол, был уверен, что Мерри это известно, — он пришел к такому выводу, услышав ее отзыв о Джослин, но…

— Я ничего не знал о том, что произошло между вами и Джослин и вашей первой женой.

— Ну и что? Я не обязан докладывать.

— Я и не говорю, что вы обязаны. Это была моя ошибка. И я прошу прощения.

— Этого недостаточно, Гринделл. Этого совершенно недостаточно. Я же могу вас уничтожить. Я сломаю вам жизнь. Я вас могу в порошок стереть. Вы это понимаете? Ваша единственная надежда заключается только в том, что я, может быть, приду к выводу, что мне не стоит марать руки.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности.

Мередит отошел от бара, взял очередной бокал шампанского и вернулся смотреть, как Нони с каким-то незнакомым парнем танцует перед сценой, на которой четверка музыкантов без передышки наяривала одну за другой простенькие и совершенно одинаковые современные песенки.

Мерри вполуха слушала льстивые слова Марко — или Гвидо? Она думала об отце, удивлялась, почему он пьет, и связано ли это каким-то образом с Нони. Вскоре к ней подошел Гринделл и сказал, что уходит. У него страшно разболелся желудок.

— Я принял таблетку, но боли не прошли. Пожалуй, мне лучше вернуться в отель и лечь в постель. Очень сожалею.

— Мне поехать с вами?

— Нет, нет, не беспокойтесь обо мне, — сказал он.

— Вы уверены?..

— Все нормально. Как вы тут без меня…

— Обо мне позаботятся Гвидо и Марко. Да тут ведь отец. Так что не волнуйтесь, все будет в порядке. Ни о чем не беспокойтесь.

Он поблагодарил ее, послал воздушный поцелуй и пошел на канал ловить лодку-такси. Он попросил гондольера отвезти его не в отель, а в больницу. Он лежал на дне лодки, скорчившись от нестерпимой боли, которая огнем пылала внутри.

Проводив Гринделла, Мерри стала с любопытством наблюдать за пьяным отцом. Нет, он не был пьяным, но, похоже, собирался напиться. У него уже были неверные движения и заплетался язык. Она решила, что во всем виновата Нони, и не стала особенно волноваться. Но наблюдать за происходящим ей было настолько интересно, что она даже перестала пить. Куда занятнее смотреть на отца. Да к тому же она уже выпила достаточно.

Ни Гвидо, ни Марко особенно не сокрушались тому обстоятельству, что она почти не обращала на них внимания, и от этого она в них еще больше разочаровалась. Но отец, который смеялся громким и тонким смехом, был просто неподражаем. Мерри подумала, что могла бы часами так смотреть на него бесстрастным изучающим взглядом — нет, не совсем бесстрастным. Ибо все же она была поражена его поведением. И все никак не могла понять, что же такое могла учудить Нони, что заставило его пуститься во все тяжкие.

И вот это свершилось. Вовсе не случайно, хотя все произошло, кажется, только из-за случайного стечения обстоятельств. Какая-то глупая актрисочка, молоденькая итальяночка, заключив с кем-то пари — ставка была пятьдесят тысяч лир, — стала скидывать с себя одежду. Музыканты как ни в чем не бывало продолжали жарить свои твисты. Но всеобщее веселье вдруг увяло, и Барбара Форд, хозяйка вечера с немалым опытом, сразу поняла, что настал переломный момент. После подобных инцидентов вечеринки либо тут же сворачиваются, либо, напротив, только начинаются. И она решила, что уж ее-то вечеринка не сорвется из-за возмутительного фиглярства этой невоспитанной и гнусной, но, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, очень смазливой девицы. Тут вся хитрость заключалась в том, чтобы превратить скандальный поступок во что-нибудь презабавное. И тут же ей на память пришли сцены костюмированных балов, на которых ей довелось побывать, и она подсказала дерзкой девице следующий жест, сделав это столь же изящно, как помешивают костяной палочкой шампанское в бокале, и в то же время непринужденно и легко.

— Дорогая моя, — сказала она, — наденьте же что-нибудь! Выберите отсюда! — и предложила обнажившейся девушке одну из масок персонажей комедии дель-арте. Эта коллекция масок стоила не одну тысячу долларов, но надо же было спасать вечер! Она предложила девушке маску Коломбины, которую та с готовностью надела.

— Замечательная мысль!

— Потрясающе!

— Великолепно! Остроумно!

Но Барбару Форд порадовали вовсе не эти комментарии. Комплименты легко делать — труднее им доверять. Это как валюта латиноамериканских стран, где у нее вложены деньги. Ей понравилось, что идею быстро подхватили… Две женщины тоже взяли маски и, улыбнувшись, ушли раздеваться. Они вернулись в зал абсолютно голые, но у обеих на лицах были маски. И теперь трудно было сказать, кто из них кто.

Вечеринка продолжалась. Другие добровольцы стали снимать маски со стен или вынимать их из витрин и ненадолго убегали, чтобы предстать вновь в облике Пьеро, или Арлекина, или Пульчинеллы, или Пьеретты, или Коломбины. И оттого, что некоторые гости отказывались участвовать в игре, не желали обнажаться или просто не хотели покидать зал даже на несколько минут, боясь пропустить что-нибудь интересное, все происходящее казалось еще забавнее. Ничто так не подчеркивает наготу тела, как присутствие нескольких человек в смокингах…

И все же те, кто предпочел остаться одетым, оказались в невыгодном положении. Обнаженным гарантировалась полная анонимность, на них были маски. А одетые не могли скрыться от любопытных взоров — их лица были видны всем. Марко и Гвидо это не смущало: у них и лиц-то не было. Но Мерри под десятками взглядов чувствовала себя ужасно неловко в своем зеленом вечернем платье и сидела, как на иголках. Наконец она резко встала, извинилась перед соседями, схватила из горы масок, лежащих на столе, одну и выскользнула из зала — раздеваться, сменить одну одежду на другую. Ведь маска — это своего рода одежда.

Музыканты продолжали невозмутимо играть. Повиновавшись своему безошибочному инстинкту делать то, что надо и когда надо, миссис Форд заказала музыкантам мексиканский танец. Пары начали танцевать. Это был очень странный танец: партнеры почти не касались друг друга, и тем смешнее было смотреть на их прыжки, от которых женские груди и мужские гениталии подскакивали, тряслись и раскачивались. И никто этого не стыдился, ибо и эти груди, и эти гениталии не принадлежали никому конкретно.

Что произойдет дальше, было ясно всем — даже музыкантам, которые без лишних просьб заиграли медленный фокстрот. Танцующие продолжали выделывать па, но теперь уже плотно прижимаясь друг к другу и бесстыдно друг друга ощупывая, видимо, решив сполна воспользоваться представившимся им шансом высвободить свои сексуальные инстинкты из-под бремени социальных предрассудков и табу.

Это еще была не оргия или не совсем оргия, а просто игра, увлекательная игра, в которой мужчина в маске Пульчинеллы с впечатляюще восставшим членом мог похлопать Пьеро по плечу и тот безропотно отпускал высокую рыжеволосую Коломбину и грациозно и учтиво передавал ее в объятия этого голого сатира. Мерри сначала танцевала с коренастым смуглокожим парнем, потом с худощавым мужчиной средних лет (она определила возраст, заметив седоватые волосы на его груди), потом с юношей, потом еще с кем-то. Время от времени из темных углов зала раздавался высокий смех или низкий хохоток. Некоторые парочки ушли в дальние комнаты. Мерри веселилась, ее переполняло чувство восторга: на этой вечеринке все вели себя точно так же, как она сама раз или два вела себя когда-то, и ей было отрадно узнать, что она не одинока в своем распутстве и что, в конце концов, не такая уж она и распутная. Это, впрочем, ее никогда особенно не беспокоило, хотя немножко озадачивал именно тот факт, что она так спокойно к этому относится. А здесь в таком великолепном дворце шестьдесят или семьдесят именитых людей своим поведением давали ей понять, что все это совершенно пристойно и естественно.