Страница 11 из 175
Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя.
Читал ли ты роман Ропшина «То, чего не было» из эпохи 5 годов. Очень замечательная вещь.*
Вот где наяву необузданное мальчишество революционеров 5 года. Да, Гриша, все-таки они отодвинули свободу лет на 20 назад.* Но біс с ними, пусть им себе галушки с маком кушают на энтом світи.* Пока больше не знаю, что писать.
Любящий т<ебя> Сережа.
Не обижайся, что замедлил.
Карточку давай сюда!!!*
Панфилову Г. А., после 23 сентября 1913
Г. А. ПАНФИЛОВУ*
После 23 сентября 1913 г. Москва
Увы мне, увы мне! Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего прекрасного далека.* Там возле тебя мирно и плавно текут, чередуясь, блаженные дни, а здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает в свои ледяные объятия и несет Бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит. Ты обижаешься, почему я так долго молчу, но что я могу сделать, когда на устах моих печать,* да и не на моих одних. Гонима, Русь, ты беспощадным роком За грех иной, чем гордый Билеам. Заграждены уста твоим пророкам И слово вольное дано твоим ослам.* Мрачные тучи сгустились над моей головой, кругом неправда и обман. Разбиты сладостные грезы, и все унес промчавшийся вихорь в своем кошмарном круговороте. Наконец и приходится сказать, что жизнь — это действительно «пустая и глупая шутка».* Судьба играет мною. Она, как капризное дитя, то смеется, то плачет. Ты, вероятно, получил неприятное для тебя письмо от моего столь любезного батюшки,* где он тебя пробирает на все корки. Но я не виноват здесь. Это твоя неосторожность чуть было <не> упрятала меня в казенную палату. Ведь я же писал тебе: перемени конверты и почерк.* За мной следят, и еще совсем недавно был обыск* у меня на квартире. Объяснять в письме все не стану, ибо от сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной головы.* Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта.* Еще раз прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кончится все печально и для меня, и для тебя. Причину всего объясню после, а когда, сам не знаю. Во всяком случае, когда угомонится эта разразившаяся гроза.
А теперь поговорим о другом. Ну как ты себе поживаешь. Я чувствую себя прескверно. Тяжело на душе, злая грусть залегла.* Вот и гаснет румяное лето со своими огненными зорями, а я и не видал его за стеной типографии.* Куда ни взгляни, взор всюду встречает мертвую почву холодных камней, и только и видишь серые здания да пеструю мостовую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 г. Здесь много садов, оранжерей, но что они в сравнении с красотами родимых полей и лесов. Да и люди-то здесь совсем не такие. Да, друг, идеализм здесь отжил свой век, и с кем ни поговори, услышишь одно и то же: «Деньги — главное дело», а если будешь возражать, то тебе говорят: «Молод, зелен, поживешь — изменишься». И уже заранее причисляют к героям мещанского счастья,* считая это лучшим блаженством жизни. Все погрузились в себя, и если бы снова явился Христос, то он и снова погиб бы, не разбудив эти заснувшие души. Жизнь невеселая, жизнь терпеливая, Горько она, моя бедная, движется.* Да, я частенько завидую твоему другу Пырикову. Вероятно, его боги слишком любили, что судили ему умереть молодым.* Как хорошо закатиться звездой пред рассветом,* но а сейчас-то его пока нет и не видно. Кругом мрак. Ах ты, ноченька, Ночка темная, Ночка темная, Ночь осенняя!* Дела мои не особенно веселят. Поступил в университет Шанявского* на историко-философский отдел, но со средствами приходится скандалить.* Не знаю, как буду держаться, а силы так мало. Я не знаю, что ты там засел в Клепиках, пора бы и вырваться на волю. Ужели тебя не гнетет та удушливая атмосфера? Здесь хоть поговорить с кем можно и послушать есть чего.* Пока, думаю довольно с меня разводить эти мертвые каракули. Скука невыносимая. «Все мошенники и подлецы. Есть только один порядочный человек, губернатор города NN, да и тот, по правде сказать, свинья!» Так говорил Собакевич.* И правда, я пока хорошего ничего не вижу.
Любящий тебя
Сережа.
Панфилову Г. А., между 3 и 7 ноября 1913
Г. А. ПАНФИЛОВУ*
Между 3 и 7 ноября 1913 г. Москва
Дорогой Гриша! Писать подробно не могу. Арестован<о> 8 челов<ек> товарищей. За прошлые движения, из солидарности к трамвайным рабочим,* много хлопот и приходится суетиться.*
А ты пока пиши свое письмо, я подробно на него отвечу.
Любящий тебя Сережа.
Бальзамовой М. П., 10 декабря 1913
М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*
10 декабря 1913 г. Москва
Маня!
Забывая все прежние отношения между нами, я обращаюсь к тебе, как к человеку, можешь ли ты мне ответить. Ради прежней Святой любви, я прошу тебя не отмалчиваться. Если ты уже любишь другого, я не буду тебе мешать, но я глубоко счастлив за тебя. Дозволь тогда мне быть хоть твоим другом. Я всегда могу дать тебе радушные советы. Сейчас я не знаю, куда преклонить головы; Панфилов, светоч моей жизни, умирает от чахотки.*