Страница 56 из 57
— Но я тебе, Сулин, откровенно скажу, — продолжал шеф, следя за его лицом. — Я бы предпочел иметь в отделе тебя, а не Мамаева. Хочешь знать почему?
Дмитрий кивнул. Догадавшись, что можно выпутаться, он смотрел на шефа с надеждой.
— Для тебя, наверное, не секрет, что у меня с Мамаевым психологическая несовместимость. — Камодов постучал карандашом по столу. — Он, безусловно, специалист неплохой, но характер у него, сам знаешь…
И опять Сулин слегка кивнул в знак согласия.
— А отдел — это тот же организм. И если, скажем, голова думает одно, а рука делает наоборот, то такой организм долго не протянет. И лучше вовремя ампутировать руку. Я правильно говорю?
— Пожалуй, верно, — сказал Сулин. Он понимал, что все это демагогия, потому что голова в отделе, скорей, Мамаев, но Дмитрий уже думал лишь об одном: уцелеть и выкарабкаться.
— Ну а если ты со мной согласен, — Павел Тимофеевич улыбнулся, — следовательно, интересы отдела тебе не безразличны. Значит, нам с тобой по пути! И я рад, что в тебе не ошибся…
Дмитрий понял, что гроза миновала, он прощен и помилован. Захотелось пожать шефу руку, сказать ему что-нибудь приятное…
В коридоре его ждали сгорающие от любопытства коллеги.
— Ну что?.. — почти хором спросили они.
— Поговорили, — ответил Сулин, пытаясь изобразить улыбку.
ДНЕВНИК
«Странной ночью, когда дикие гуси, летящие с Таймыра, садятся отдыхать на холодных равнинах, когда пьяный сосед, опрокинув стул, тяжело рухнет на постель, зашуршит за обоями голодное насекомое и случайный прохожий прошаркает по улице, пугаясь собственной тени, когда в небе проползет сигара самолета, полная судеб, надежд и разочарований, — этой странной ночью я пытаюсь разобраться в своей жизни.
Итак, в чем моя миссия на Земле? Талантами не обладаю и, по-видимому, обладать не буду. Известны случаи, когда одаренность проявлялась после сорока лет. Думаю, со мной это не случится. (Есть, впрочем, страшное подозрение, что какой-то талант все-таки был, но, не найдя выхода, атрофировался.)
Не обнаружив призвания, я пошел проторенной тропой высшего образования и через пять лет стал специалистом, о котором никто не скажет ничего дурного, как, впрочем, ничего хорошего. Тайным надеждам, что работа захватит меня целиком и полностью, не суждено было сбыться. Работа так и осталась для меня средством существования. Редкие минуты удовлетворения растворяются в часах терпеливого бодрствования. С утра до ночи я принимаю позы деловитости, задумчивости, отрешенности, участия, сочувствия, озабоченности, веселья. Моя телесная оболочка с манекенной легкостью откликается на внешние раздражители, не подведя меня ни разу за шестнадцать лет трудовой деятельности.
Где слонялась все это время моя беспризорная душа — не знаю.
Пытался ли я повернуть реку, называемую Судьбой? Буду предельно откровенен: нет, не пытался.
Ощущение временности происходящего не покидало меня до самой женитьбы. Все, казалось, впереди, стоит лишь пожелать. В день свадьбы я перешел Рубикон, мосты развели.
Безвозвратно.
Я понял это много лет спустя.
Итак, работа не стала источником радости. Но если не работа, то что? Невольно напрашивается ответ — любовь. Любовь как явление биологическое — это хребет человеческого общества, соль Земли, могучий стимулятор. Все вытекает из нее, все впадает в нее.
Но и тут меня ждало разочарование.
Как выяснилось, практически невозможно любить одну женщину всю жизнь. Эмпирическим путем я пришел к выводу, что накал страстей, наблюдаемый в начальный момент, с годами убывает в геометрической прогрессии: Я понял, что институт брака — это клетка, в которой дряхлеет некогда свободное и красивое животное, называемое Любовью. Понял и содрогнулся.
Алиса, жена моя, еще не безразлична мне, еще волнуют меня ее формы, но это лишь жалкие отголоски того Смерча, что обрушился на нас в начале пути.
А был ли Смерч?
В полном сознании я приближаюсь к тому дню, когда ложь зальет наши отношения клейкой массой и мы будем барахтаться в ней, точно мухи.
Но не это пугает меня. Меня пугает собственная покорность, с которой я следую за событиями. В принципе можно попробовать все сначала, сорок лет — не старость. Но никакого желания действовать. Наоборот: я крепко держусь за семейный плот, боясь остаться один в житейском море. Внешне я — благополучный семьянин.
Благополучие — вот крест, который я должен нести до конца дней моих.
Есть от чего прийти в отчаяние. Но природа справедлива. Отбирая, она дарит, даря — отбирает. Взамен талантов и силы воли я получил драгоценную способность жить иллюзиями. Мои иллюзии всегда со мной, и я не расстаюсь с ними, как улитка со своим домиком. В придуманном мире я прихожу в себя и зализываю ссадины. Что мне упреки начальства, если через пять минут я могу стать кумиром болельщиков или скользить в яхте вдоль Лазурного берега. Достаточно увидеть в окне трамвая девичье лицо, чтобы я до мельчайших подробностей представил, как сложились бы наши отношения, какие дети родились бы у нас и что говорили бы мы друг другу, уходя на работу. В придуманном мире счастье возможно в любой момент.
Телевизор кормит мое воображение. Я плавал с Хейердалом, покорял Гиндукуш, рыбачил на Новых Гебридах и любил на Гавайях. Иногда фантазии уводят меня так далеко, что я долго не могу найти дорогу назад, а возвращаясь, не узнаю собственной квартиры. Реальный мир крепко держит меня звоном посуды, плачем ребенка, упреками жены и зарплатой. Будильник зорко стережет границу снов. Тяжко жить в двух мирах одновременно, но еще тяжелей лишиться одного из них.
Боюсь ли я смерти? Безусловно.
Вид покойника вселяет в меня мистический страх, и долго еще я испытываю дрожь, оставаясь один. Мне чудится, что в темном углу вздыхает, не сводя с меня пустых глазниц, худая женщина в простых чулках и сером платке на голом черепе. Если бы только знать, что яма, куда опускают ящик, — еще не конец, что вместе с твоим последним вздохом где-то во Вселенной раздается крик новорожденного и этот новорожденный — ты сам. Если бы знать…
Хотя бы малейшая надежда.
Но оттуда ни звука. И мне не по себе.
Почему я так дорожу жизнью?
Нет великой задачи, которую я спешил бы выполнить, просыпаясь в страхе, что не успею.
Нет женщины, которую было бы больно терять. Ребенок, маленькое солнце, согревает меня, но это не все. Тогда что же?
Это было весной, я шел по улице. Голубое небо, полное света и солнца, звенело тончайшим стеклом. Южные ветры несли запах свежеразрезанного арбуза. Снегоуборочная машина с ревом двигалась по тротуару впереди меня, струя грязного мартовского снега вырывалась из ее пасти. И вдруг я увидел, что это не струя.
Смуглые нагие мальчики, беззвучно смеясь, летели по воздуху и растворялись в голубом пространстве. Я был одним из них.
Веер безмятежного детства раскрывался передо мной. Этот мир жил во мне со всеми подробностями, запахами, звуками. Красная расческа без двух зубьев, которой отец причесывал венчик седых волос вокруг пятнистой лысины, распахнутая дверца духовки, капля пота на шее матери, звон трамвая, темный с розовым ногтем палец точильщика, похожий на пупса в коричневой пеленке…
В тот мартовский день я понял, что навсегда остался ребенком, который пытается вести себя, как взрослый.
С самого рождения я играю Роли, похожие одна на другую и не приносящие мне удовлетворения. Примерный ученик, Примерный студент, Примерный семьянин. Что дальше? Что еще примерного подсунет мне Судьба?
Впрочем, пусть будет так, ибо другие Роли мне уже не под силу.
А ведь я неглупый человек. Меня посещают мысли, от которых захватывает дух. Иногда я поражаю сослуживцев своими высказываниями. Пусть редко, но поражаю. Я был бы неплохим дипломатом. Я бы мог писать блестящие рецензии и ставить фильмы, выступать с лекциями и проектировать города. Мои потенциальные возможности, я это чувствую, очень велики.