Страница 21 из 57
За все годы был лишь один неприятный случай, о котором Вулитин предпочитал не вспоминать. Молодой специалист Горчаков отказался взять шефа в соавторы, поскольку тот никакого отношения к работе не имел. Вулитин, естественно, эту статью не подписал. Через месяц Горчаков извинился и попросил Валерия Анатольевича стать соавтором. Вулитин великодушно простил кающегося подчиненного и просьбу его удовлетворил. Когда рукопись уже была готова к отправке в журнал, Горчаков неожиданно засомневался в правильности полученных результатов. Вулитин пытался убедить соавтора в том, что работа хороша и ее нужно публиковать. Но Горчаков не соглашался, и Вулитин был вынужден вычеркнуть его фамилию, оставшись единственным автором. Статья была напечатана. Реакция на эту публикацию ошеломила Валерия Анатольевича. Группа известных ученых напечатала возмущенное письмо, указав, что статья Вулитина есть почти дословное повторение работы профессора Голубицкого, вышедшей еще в 1927 году. Коварство подчиненного настолько потрясло Валерия Анатольевича, что он слег на две недели. Разумеется, Горчаков был наказан, но и Вулитину пришлось пережить немало горьких минут. С тех пор он стал брать в соавторы лишь людей честных и порядочных…
Понятно, что такой ученый не мог стоять в стороне от загадки Утиного озера. Как только директор Института заинтересовался ящером, Вулитин заявил о своей готовности заняться этой проблемой. Горячин одобрил его порыв и предложил поработать на перспективу. Лаборатории Валерия Анатольевича досталась тема: «Ящероводство как сырьевая база легкой промышленности». Вулитин мобилизовал подчиненных, и вскоре под его руководством был создан эффектный плакат-схема. В центре схемы был изображен ящер, от которого тянулись стрелки к сапогам, дубленкам и прочей продукции, связанной с новым сырьем. Кроме того, Вулитин составил список водоемов, пригодных для разведения ящеров. Этого было вполне достаточно, чтобы застолбить за собой участок и спокойно ждать, чем кончатся поиски животного…
БАНКЕТ
Не станем описывать два других дня семинара, наполненных докладами и горячими спорами. Как уже было сказано, для этого нам пришлось бы использовать множество научных терминов, рискуя утомить читателя. Мы переходим сразу к финальной части семинара, его венцу — к банкету. Подобно тому, как без какой-нибудь башенки теряется вся прелесть архитектурного ансамбля, так без банкета сводится на нет любое научное мероприятие. Возможность общаться в условиях дружеского застолья — об этом только мечтали великие ученые прошлых веков.
Одним словом, не будь банкетов, их надо было бы придумать.
Но вернемся в столовую «Интеграла», где пир набирал силу. Столы были выстроены буквой «Т». Причем шляпка у этой буквы была короткая, всего на три персоны. Эти почетные места занимали Лавр Григорьевич и двое «свадебных генералов», сидевших слева и справа от Горячина. Далее располагались доктора наук, за ними шли крепкие кандидаты, а уж на Камчатке резвился молодняк. Четыре дамы, присутствующие за столом, украшали банкет, еды и выпивки хватало, так что атмосфера была замечательная. Нашлись неутомимые весельчаки, состязавшиеся в остроумии, поэтому смех почти не затихал. Бандуилов сидел между Каретником и Вулитиным и чувствовал себя прекрасно…
Встал Лавр Григорьевич с бокалом в руке.
Общество, хотя и было изрядно возбуждено, быстро приумолкло и приготовилось слушать председателя оргкомитета. У некоторых товарищей лица стали строго озабоченными, словно им предстояло слушать не тост, а чрезвычайное сообщение.
— Представьте себе, — начал Горячин, — мы сейчас плывем по озеру, а в глубине, под нами, возможно, движется тот, ради которого мы, собственно говоря, собрались в этом зале. Плывет он за «Интегралом» и, наверное, наблюдает. Он еще не знает, что на этом корабле решалась его судьба. Но, скорей всего, он догадывается. Ведь если он уцелел из всех своих собратьев, значит, это мудрейший динозавр, Так давайте же выпьем за то, чтоб не переводились на Земле мудрые динозавры!
Тост был встречен криками «ура!». Все почему-то поднялись, повернулись лицом к Горячину и выпили стоя. После этого банкет разгулялся вовсю. Из присутствующих лишь Роман Петрович Рыбин сохранял невозмутимость и трезвость. Он находился при исполнении обязанностей, отвечая за благополучие и порядок. Заметив не в меру возбужденного товарища, Рыбин неслышно приближался к нему и тихо, но внушительно произносил на ухо: «Вам уже достаточно!». Обернувшись, товарищ видел два темных неумолимых глаза и отшатывался, точно от наваждения. Ко всему прочему, Роман Петрович руководил официантами, давая им указания взглядом и движением бровей. По его молчаливой команде в одних местах появлялся коньяк, в других — вино, а в третьих, наоборот, спиртные напитки удалялись. Рыбин был незаметен, как серый кардинал, держа в руках все нити…
Тем временем объявили конкурс на лучший тост. Желающих блеснуть было много. Поднялся гвалт, кричали, не слушая друг друга. Влияние кавказской школы было очевидным. Лучшим был признан тост краткий и актуальный: «Что бы делал динозавр, если б не Горячин Лавр!». Его почтительная ирония как бы лишний раз подчеркивала роль Горячина, так что он остался доволен и лично вручил победителю приз — бутылку шампанского.
— Правильней было бы вот так, — прошептал Матвей Алексею: — Что бы делал бедный Лавр, если бы не динозавр!
Оба засмеялись.
— А вот этого говорить не следует! — произнес чей- то строгий голос. Обернувшись, они наткнулись на осуждающий взгляд Рыбина, неизвестно когда возникшего за их спинами. — И пить вам больше не советую!
Сделав предупреждение, Роман Петрович удалился. Каретник огорчился, некоторое время отказывался пить, но когда подняли бокалы за процветание Института, ему пришлось присоединиться к обществу…
В двенадцатом часу ночи всем захотелось петь. Возникло несколько хоровых групп, старавшихся перекричать друг друга. Одни орали: «На дальней станции сойду!», другие требовали от баргузина пошевеливать вал, третьи ухали «Дубинушкой», четвертые остервенело голосили про «голубой вагон». От совместного рева начали мигать лампочки, а кое-где в озере всплыли глушеные рыбешки. В конце концов, поющим надоело соперничать, и все дружно исполнили «Если друг оказался вдруг…» Под действием этой песни присутствующие размякли, пришли в умиление, и когда кто-то шепотом предложил помирить давних противников, Притальева и Гужевого, мысль мгновенно была подхвачена и одобрена. Нашлись, правда, осторожные одиночки, вспомнившие про печальную попытку помирить гоголевских Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, но их пессимизм растворился в атмосфере всеобщего энтузиазма. К тому же речь шла о двух современных интеллигентах, а не о каких-то миргородских помещиках, живших в прошлом веке. Но главное обстоятельство, обещавшее успех, заключалось в том, что за дело взялся сам Лавр Григорьевич.
Никто не подталкивал противников друг к другу, не уговаривал их забыть прошлые распри. Директор гаркнул: «Притальев! Гужевой! Ко мне!», и они, смущенные всеобщим вниманием, покорно побрели к Горячину. Он вручил каждому по рюмке водки и приказал пить на брудершафт. Завлабы, не встречаясь взглядами, неловко переплели руки и торопливо выдули крепкий напиток. Причем Василий Степанович опорожнил свою рюмку чуть раньше Юрия Валентиновича и стоял, не шевелясь. Дальше полагалось целоваться, но они не решались исполнить этот обряд, и Горячину пришлось рявкнуть: «Ну!». Под бурные аплодисменты и крики «ура!» поцелуй все-таки состоялся.
— И чтоб больше никаких конфликтов! — подвел черту Лавр Григорьевич. — Друзья до гроба!
Присутствующие поднялись и, стоя, выпили за здоровье бывших противников. Всем было приятно, что примирение состоялось именно здесь, на корабле. Событие это достойно венчало семинар и воспринималось как доброе предзнаменование.
Про Гужевого и Притальева тотчас забыли, а они все еще стояли рядышком, поскольку разойтись, не сказав ни слова, было бы невежливо.