Страница 10 из 57
Он занялся совершенно новым направлением, в основе которого лежала гипотеза о том, что растения чувствуют отношение к ним человека. Не обращая внимания на шуточки институтских остряков, Василий Степанович день за днем, месяц за месяцем ставил свои замечательные опыты. С одними растениями он разговаривал нежно и ласково, на другие — прикрикивал и хамил. Это привело к тому, что «обласканные» растения по всем статьям обогнали в развитии «обруганных» сородичей. Даже мексиканский кактус, на вид грубый и колючий, отзывался на приветливое слово, а когда Гужевой гладил его, кактус даже втягивал иглы, как кошка, прячущая когти, чтобы не поцарапать хозяина. Еще более удивительным оказался тот факт, что растения каким-то образом запоминали обидчика. Стоило появиться лаборанту Покусаеву, который, будучи в нетрезвом состоянии, оскорбил хризантему, как обиженный цветок начинал увядать буквально на глазах. Словом, полученные Гужевым результаты вызвали немало разговоров. Благополучно защитив кандидатскую диссертацию, он продолжил свои исследования.
По просьбе Бандуилова Василий Степанович написал для журнала статью «Доброе слово и крапиве приятно». В ней Гужевой требовал и призывал активно использовать ласку в сельском хозяйстве. Он доказывал, что нежное обращение с семенами в момент высевания позволит в несколько раз увеличить урожай зерновых.
«Мы с ними по-человечески — они к нам по-человечески!» — заканчивал свою статью Василий Степанович.
Плоды четырехлетних трудов были собраны в рукопись, объем которой превышал восемьсот страниц. В эту рукопись вошли, кроме всего прочего, и две тысячи слов и выражений, особо любимых растениями. Гужевой практически был готов к защите докторской диссертации, но в этот момент Полукаров уступил место Горячину, и начались перемены. Тут-то Василий Степанович и допустил ошибку.
Вместо того, чтобы переждать неясное время, заручиться поддержкой нового директора, он решил ускорить события и вылез со своей диссертацией. Он, вероятно, настолько был уверен в успехе, что действовал прямолинейно, не подобрав союзников, за что и поплатился. Собственно говоря, именно тогда и началась его вражда с Притальевым. Юрий Валентинович разгромил на институтском семинаре работу Гужевого, найдя в ней множество грубых ошибок и бездоказательных выводов. Василий Степанович отбивался по принципу «От такого же слышу!», напомнив Притальеву его рыбную эпопею, кое-что еще, но схватку все равно проиграл. Вопрос о защите был отложен на неопределенный срок. С тех пор не проходило и месяца без того, чтобы эти уважаемые завлабы не скрестили шпаги…
Кабинет Гужевого был закрыт, но его сотрудники подсказали Бандуилову, где можно найти их шефа. Василий Степанович выступал в конференц-зале на встрече с молодыми специалистами. Встречи такие проводились регулярно, на них ведущие ученые Института делились с молодежью своим опытом. Алексей отправился в конференц-зал. Он знал, что Гужевой питал слабость к публичным выступлениям. Следует заметить, что в этой тяге было нечто странное, поскольку выражался Василий Степанович крайне путано и умудрялся так строить предложения, что порой его невозможно было понять. Объяснялось это, по-видимому, тем, что мысли его двигались беспорядочно, то обгоняя друг друга, то отставая, то сталкиваясь, а иногда и вовсе исчезали, и случалось, хотя и редко, что он сам переставал понимать себя. Несмотря на это свойство, Гужевой выступать любил. Держался он уверенно, и хихиканье публики его не смущало. Многие его высказывания становились крылатыми выражениями и летали по Институту.
В зал Алексей проник через запасной выход, которым пользовались опоздавшие. В креслах сидело примерно полсотни молодых специалистов, тихо читающих журнальчики. На сцене возвышался Гужевой. У него были широкие плечи и мощная шея атлета: в молодости Василий Степанович успешно занимался классической борьбой и даже имел первый разряд. Голова его напоминала крупную, тщательно вымытую картофелину с коротким отростком, где положено быть носу. Гужевой стоял, словно боцман на палубе, и громко вещал:
— Воспитанию научного молодняка лично я уделяю большое внимание! Нет таких трудовых процессов, которые не смог бы совершить человек. И эту мысль я хочу вбить в сидящих тут. Как правило, вузовец поступает ко мне ни разу не просвещенный. Он ждет, что я накидаю ему ценностей и взглядов, но я говорю сразу: не надо садиться на очень большое! Начинать нужно с малого, а уже тогда, опираясь на крупицы мыслей, идите от простого к сложному. Семь пядей во лбу совсем не обязательно! Пусть будет хоть одна пядь, но работящая! У каждого есть слабые места. Их надо знать, чтобы они не сели тебе на голову. Вот вам первое задание: вам нужно перевоспитать себя! Надо так воспитать в себе совесть, чтобы потом ее бояться. — Василий Степанович обвел глазами аудиторию, как бы убеждаясь, до всех ли дошла его мысль, и продолжил: — Никогда не стесняйтесь выглядеть темными! Тебе, к примеру, что-то непонятно. Стучись ко мне — я объясню. Бывает, конечно, что я занят и до меня не доходит. Это бывает. Тогда дойди сам и растолкуй мне, а тогда я уже подскажу, что тебе делать. Ну и конечно же, нельзя распускать нюни при неудачах. Тебе дали задачу, ты ее завалил — значит, ты ее и вытаскивай. И последнее. Учитесь признавать свои ошибки. Ошибаются все. Я тоже. Но я никогда не стыжусь сказать об этом вслух. Допустим, я не прав. Я даю сотруднику поручение убедить меня окончательно. Пожалуйста, убеди меня, если я не прав, и я откажусь от своей гипотезы и начну эксплуатировать твою! Вопросы есть? — Молодые специалисты молчали. — У меня все!
Гужевой покинул трибуну. Встреча на этом закончилась, все потянулись к выходу.
Бандуилов догнал Василия Степановича в коридоре и, забежав несколько вперед, поздоровался, как старый знакомый. Гужевой секунду разглядывал его, потом расплылся в улыбке и сказал: «Кого я вижу!» Но по глазам его было видно, что Алексея он не узнал и теперь пытается вспомнить, с кем имеет дело. Они стояли в коридоре, приветливо глядя друг на друга.
— Ну, как ты там?.. — пустил пробный шар Василий Степанович.
— Да все так же, — скромно ответил Алексей.
— На каком сейчас поприще? — поинтересовался Гужевой.
— Да все там же… — улыбнулся Бандуилов.
— Слушай, когда мы с тобой последний раз виделись? — чувствовалось, что стандартный набор Гужевого иссякает, и Алексей решил ему помочь.
— Когда статью готовили для журнала, — напомнил он. — «Доброе слово и крапиве приятно»…
— Точно! — Василий Степанович с облегчением засмеялся и, взяв Алексея за бока, легонько затряс. — Эх, Петрович, Петрович, как время-то летит!
Алексей тактично закивал, и хотя отчество его было Николаевич, поправлять Гужевого не стал.
— А я, знаешь ли, читаю все, что ты пишешь. Ты молодчина! — Василий Степанович взял гостя под руку и повел по коридору. — Читаю и завидую! До чего, думаю, красиво излагает… Мне бы так!
Они зашли в его кабинет. На столе лежал большой заграничный конверт лимонного цвета, на котором было напечатано по-английски: «Профессору Гужевому…»
И хотя профессором Василий Степанович не был, такое обращение ему очень нравилось, и он постоянно держал конверт на видном месте, чтобы каждый, кто входил в кабинет, мог оценить его известность за рубежом…
— Слышал, какая тварь в нашем озере объявилась? — спросил Василий Степанович.
— Так я, собственно, ради нее к вам и пожаловал, — сообщил Бандуилов. — Главный поручил готовить статью…
— Теперь начнется, — Гужевой подмигнул Алексею. — Всех на ноги поднимут! Шутка сказать — переворот в науке! Я тоже намерен потеть в связи с этой темой. Мне Горячин прямо сказал: «Берись, Василий Степанович! Больше некому!»
— Говорят, Притальева еще подключили… — осторожно заметил Алексей.
— Этот сам напросился! — Гужевой усмехнулся. — Он гусь такой… своего не упустит. Ты с Притальевым не связывайся, он тебе наговорит три короба с яйцами, а после будешь краснеть. Ты меня держись!