Страница 51 из 91
Помимо активной монетаристской политики Римское государство нашло выход из кризисного состояния экономики в применении и других крайних финансовых мер. Обычного налога, который платили граждане, свободные от мобилизации, на возросшие военные расходы явно не хватало, и в начале 215 года сенат вынес решение удвоить размер подати (Тит Ливий, XXIII, 31, 1). Но и этого оказалось мало. Годом раньше, то есть вскоре после Каннского сражения и незадолго до смерти царя Сиракуз старика Гиерона, Риму удалось договориться с ним о денежном и хлебном займе, который принял Тит Отацилий, тогда командовавший сицилийским флотом и носивший звание пропретора [87] (XXIII, 21, 5). Одновременно в Риме, как сообщает Тит Ливий (XXIII, 21, 6), для борьбы с дефицитом денежной массы — penuria argenti — создали нечто вроде государственного банка под управлением триумвирата, назначенного из наиболее знатных людей. В их число, в частности, вошел один представитель рода Эмилиев и один — Атилиев. Завершив летнюю кампанию 215 года в Испании, которая принесла немалый успех, но поглотила огромные средства, Публий и Гней Сципионы обратились к сенату с просьбой о новых субсидиях. При тогдашнем состоянии государственной казны решить эту проблему казалось невозможно, и тогда сенаторы призвали на помощь откупщиков. В обмен на обещание дополнительной «страховой премии» последние согласились предоставить государству долгосрочный кредит (Тит Ливий, XXIII, 48–49). В 214 году затруднения возникли и у Тита Отацилия, который, несмотря на критику Фабия, продолжал оставаться командующим сицилийским флотом. Кораблям его эскадры катастрофически не хватало простых матросов. Сенат издал закон, дающий право консулам облагать наиболее богатых римских граждан особым прогрессивным налогом в пользу морского флота. Каждый сенатор обязался лично содержать в течение года до восьми матросов. Тит Ливий отметил в этой связи (XXIV, 11, 9), что римский флот, впервые оснащаемый за счет частных лиц, стал в чем-то напоминать афинскую морскую «литургию» [88]. Но как и душевая подать — tributum, эти принудительные поборы не могли решить всех проблем. В этом убеждает пример одного из консулов 210 года, М. Валерия Левина, четыре года спустя столкнувшегося с резким возмущением налогоплательщиков и вынужденного бросить клич о помощи гражданам из высших кругов. Первыми на него откликнулись сенаторы, но вскоре за ними последовали и всадники, и даже наиболее зажиточные плебеи, дружно сдавшие в «государственный банк», руководимый триумвирами, золото, драгоценности, серебряные и бронзовые деньги. В обмен им выдавали нечто вроде долгосрочных векселей (Тит Ливий, XXVI, 36). В новейшей истории почти всех народов хорошо известны аналогичные ситуации, когда в минуту национальной опасности граждане, движимые чувством патриотизма, сдавали в пользу государства личные накопления, получая взамен всякого рода «расписки» или «боны», зачастую под более чем сомнительные гарантии. Что касается добровольных вкладчиков 210 года, то третий транш причитавшейся им компенсации вернулся к ним лишь в 200 году — в виде земель, отчужденных в их пользу у государства (Тит Ливий, XXXI, 13, 9).
Но вернемся к 214 году. Упомянутые нами чрезвычайные меры и нешуточные жертвы, на которые пошел Рим, неопровержимо свидетельствуют о том, что продолжение войны стоило ему огромных усилий. По решению сената под боевые знамена встали 18 легионов, то есть более ста тысяч человек, не считая союзных войск. Имелся и морской флот в составе ста пятидесяти боевых судов. Остается лишь добавить, что, приводя эти цифры, Тит Ливий (XXIV, 11, 2–5) не включил в них сухопутные и морские военные силы, переброшенные в Испанию! Так, в 211 [89] году, отправляясь в Испанию после смерти своего отца и дяди, Сципион Африканский увозил с собой, по свидетельству Полибия (X, 19, 1), кругленькую сумму в 400 талантов, что равнялось тогда 1 800 000 динариям или двухгодичной сумме жалованья для всего его войска. Современные ученые предполагают, что ежегодное содержание одного легиона обходилось в 250 тысяч динариев (P. Marchetti, 1971). Возможно, читателю будет легче представить себе всю тяжесть финансового бремени, лежавшего тогда на римлянах, если мы напомним ему, что в 214 году за динарий давали десять ассов и за эти деньги можно было на целый день нанять «бригаду» рабочих.
Ганнибал, зимовавший в Арпах, в Апулии, через капуанцев узнал о масштабах римской мобилизации и весной 214 года вернулся в свой старый лагерь на горе Тифата, расположенный чуть выше Капуи. Затем он спустился на территорию Кампании, разорив по пути город Кумы и попытавшись, правда, безуспешно, взять штурмом хорошо охраняемые города Путеолы (ныне Поццуоли) и Неаполь. На берегу Авернского озера, где он остановился, чтобы принести жертвы богам, к нему проводили делегацию молодых аристократов из Тарента. Эти юноши, питая к карфагенскому полководцу искреннюю благодарность за то, что он освободил их из плена — одних после Тразименской битвы, других после Канн, — взяли на себя добровольную обязанность вести среди соотечественников «пропаганду» в пользу Карфагена. Ганнибала чрезвычайно привлекла перспектива завладеть Тарентом с помощью этой «пятой колонны», тем более что ни одной удачной операции в Кампании он до сих пор не провел. Он уже потерял надежду взять Нолу, которая под руководством Марцелла стояла насмерть, и даже Казилин, расположенный на реке Вультурн, ему под натиском обеих консульских армий пришлось оставить.
Карфагенское войско двинулось к Таренту, повинуясь приказу главнокомандующего и не бесчинствуя во встречавшихся по пути селениях. Однако, приблизившись к городу, Ганнибал убедился, что никто его здесь не ждет; мало того, М. Валерий Левин, командовавший флотом, сосредоточенным у побережья Бринд, успел подготовить город к обороне. Стояла уже осень, следовало думать, куда отправиться на зиму. Как и годом раньше, Ганнибал вернулся в Апулию — этот край явно пользовался его предпочтением.
На сей раз он остановил свой выбор на городке Салапия, расположенном неподалеку от побережья, примерно посредине между Арпами и Каннами, справедливо рассудив, что ужасные воспоминания о событиях 216 года вряд ли поманят римлян сунуться сюда еще раз. Впоследствии молва, дошедшая и до нас благодаря Плинию Старшему («Естественная история», III, 103), приписала Ганнибалу якобы завязавшуюся здесь связь с местной проституткой, память о которой и три века спустя наполняла обитателей маленького апулийского городка чувством законной гордости. Вероятно, они показывали туристам дом, где протекала эта любовь, длившаяся всего одну зиму! Удивительно в этой истории, пожалуй, лишь то, что она — единственная в своем роде, однако у нас имеется свидетельство Юстина (XXXII, 4, 11), компетентно утверждающего, что Ганнибал никогда не интересовался женщинами и с уважением относился к пленницам, смело опровергая расхожие мифы об «африканских страстях». И хотя со своей законной супругой Имилькой он распрощался давным-давно, еще на гадитанских берегах, в дальнейших «деяниях» Ганнибала мы не найдем даже тени женского силуэта…
Осада Сиракуз: Архимед против Марцелла (214–212 годы)
После смерти Гиеронима положение в Сиракузах долгое время оставалось неясным, пока двум ставленникам Ганнибала — Гиппократу и Эпикиду — не удалось в результате довольно бурных выборов возглавить главную магистратуру (Тит Ливий, XXIV, 27, 3). Шла весна 214 года. В Лилибее, на западной оконечности Сицилии, римским войском и эскадрой из 100 крупных судов («пантер») командовал тогда претор Аппий Клавдий Пульхр, которому и выпало на долю разбираться с бывшим союзником. У Тита Ливия ясно прослеживается тенденция к занижению роли последнего и, наоборот, излишнему выпячиванию роли Марцелла. Так, он неверно указывает (XXIV, 21, 1), что Марцелл высадился на острове в первые месяцы 214 года, тогда как в другом месте сообщает, что в это же время он оборонял от Ганнибала Нолу, помогал Фабию осадить и взять Казилин, наконец, задержался в Номе из-за болезни. Следовательно, Марцелл никак не мог появиться в Сицилии раньше начала осени (P. Marchetti, 1972, р. 19). Очевидно, блеск личности этого человека совершенно затмил в глазах падуанского историка остальных действующих лиц, принимавших участие в событиях, и нам, если мы хотим воздать каждому по заслугам, придется ограничиться скудными сведениями, почерпнутыми у Полибия (VIII, 3–7).
87
Бывший претор, назначенный по окончании своей претуры наместником в провинцию.
88
Повинность, налагаемая на богатых граждан Афин. Чаще всего — снаряжение триер.
89
Отъезд Сципиона в Испанию датируют 210 г.