Страница 16 из 91
Естественно, Тит Ливий пользовался и другими источниками, часть из которых он назвал сам. Это Г. Ацилий, Клавдий Квадригарий, Валерий Антиат, но главным образом Целий Антипатр, который написал в конце II века до н. э. историю Второй Пунической войны в семи книгах, к несчастью, утраченных. От его труда остались лишь разрозненные фрагменты (membra desiecta), известные из цитат, особенно у Цицерона. Гибель «Истории» Целия Антипатра тем более достойна сожаления, что ее автор, судя по всему, широко использовал сочинения историографа Ганнибала Силена, к которому обращался также и Полибий.
Читателю уже встречались и будут встречаться в дальнейшем ссылки и на других античных авторов, которые по сравнению с двумя главными нашими источниками носят, конечно, второстепенный характер. Особого упоминания заслуживает, может быть, Корнелий Непот, во-первых, потому что он жил на целое поколение раньше Тита Ливия, а во-вторых, потому что, хотя и не считал себя историком, завершил свой «труд о великих полководцах чужеземных народов» кратким жизнеописанием Гамилькара и чуть более подробной биографией Ганнибала. К тому же времени — второй половине I века до н. э. — относятся немногие сохранившиеся фрагменты XXV, XXVI и XXVII книг Диодора, особенно интересны сведения о событиях в Сицилии. Пусть читателя не удивляет, что иногда мы будем привлекать к рассказу выдержки из сочинений поэта Силия Италика, о котором уже упоминали. По словам Плиния Младшего («Письма», III, 7), близко знакомого с автором «Пунических войн», этим последним римским консулом, назначенным Нероном в 68 году н. э., Силий не только слыл «трудоголиком», но и владел богатейшей библиотекой, наряду с трудами Тита Ливия включавшей и сочинения Валерия Антиата (G. Devallet, P. Miniconi, 1979, pp. XLVII–L). К сожалению, от Диона Кассия и его византийского толкователя Зонары нам мало толку, зато у еще одного грека — Аппиана, — жившего в середине II века н. э., мы черпаем массу полезных сведений о Третьей Пунической войне и трагической гибели Карфагена (S. Lancel, 1992, pp. 429–446). Можно также использовать, правда, с известной осторожностью, принадлежащие ему же страницы, посвященные «испанской войне» и «войне с Ганнибалом».
Карфаген в 237 году. Отъезд Гамилькара в Испанию
Дорого дал бы современный историк за возможность узнать, что творилось в Карфагене, когда до его жителей дошла весть о потере Сардинии! Увы, целостной картиной происходивших тогда событий мы не располагаем и вынуждены довольствоваться разноголосыми отзывами, почерпнутыми из перечисленных выше книг. Ясно одно: город пришел в большое волнение, в эпицентре которого оказалась фигура Гамилькара Барки. Мир и спокойствие, вернувшиеся на карфагенскую землю, сильно омрачала горечь утраты заморского владения, и все понимали, что пробил час подвести итоги. По мнению Аппиана («Ибер.», 4), Гамилькара обвинили в том, что во время сицилийской кампании он надавал безответственных обещаний своим солдатам, в частности, сражавшимся под его началом кельтам, послужив тем самым косвенной причиной бунта. Ему грозил суд — вероятно, речь идет о Трибунале Ста или Ста Четырех; Аппиан, к сожалению, не дает точных данных. Однако Гамилькар сумел использовать свои связи с влиятельными карфагенскими кругами, популярными и в народе, и отвел от себя вздорные обвинения. Первым среди представителей этих кругов заслуживает упоминания Гасдрубал, с которым нам вскоре предстоит познакомиться поближе. В описываемое время он, судя по всему, только что успел жениться на второй дочери Гамилькара. Корнелий Непот утверждает («Гамилькар», III, 2), что по поводу этого брака в Карфагене распространился слух о необычайно тесной привязанности Гамилькара к красавцу Гасдрубалу; отзвук этого рассказа мы находим и у Тита Ливия (XXI, 2, 4). Мы повторяем этот слух исключительно ради того, чтобы подчеркнуть явно недоброжелательное отношение римского историка к карфагенскому полководцу. Гамилькар, заявляет Корнелий Непот, отдал Гасдрубалу руку своей дочери только потому, что хотел постоянно видеть его перед собой (по карфагенскому обычаю зять должен был жить в семье тестя). Римский историк пытается, правда, провести грань между собой и источником сплетен, повторяя, что злые языки никогда не отказывают себе в удовольствии очернить великого человека (maledici tanto viro deese non poterant), и все-таки он сам раздувал эту сплетню. Поскольку у Полибия мы не находим ни упоминания о суде над Гамилькаром, ни намека на его гомосексуальные склонности, современные исследователи приходят к мнению, что эта запоздалая клевета на человека, удостоившегося высочайшей оценки Катона Старшего (Плутарх, «Катон Старший», 8, 14), возникла под влиянием позднейшей римской историографии (W. Huss, 1985, р. 286), представленной в том числе Целием Антипатром (L. М. Hans-Gunther, 1991, p. 116). Очевидно, в русле все той же антибаркидской традиции следует рассматривать и утверждения Диодора Сицилийского (XXV, 8) о том, что после войны с наемниками, то есть как раз в то время, которое нас интересует — конец 238 — начало 237 года, — Гамилькар, используя бесчестно нажитое богатство, в том числе и военную добычу, собрал вокруг себя всякий карфагенский сброд, надеясь таким образом добиться дешевой популярности и надолго закрепить за собой пост главнокомандующего всей Ливией.
Диодор говорит о демагогии Гамилькара (в его тексте употреблено слово «demokopia»), однако полемический тон заставляет отнестись к этому сообщению с осторожностью. В то же время можно считать установленным, что в Карфагене тех лет наметилась определенная эволюция государственной власти в сторону демократизации. Полибий (VI, 51) относит к «эпохе начала войны с Ганнибалом», то есть к периоду, наступившему через 20 лет, процесс разложения карфагенской конституции, к которой он, грек по рождению, относился не менее почтительно, чем Аристотель (S. Lancel, 1992 pp. 132–134). «У карфагенян, — отмечает он, — наибольшую силу во всех начинаниях имел тогда народ, а у римлян высшая мера значения принадлежала сенату. Тогда как у карфагенян совет держала толпа, у римлян — лучшие граждане» (VI, 51, 6–7). В этой связи представляется уместным напомнить о том, с каким вниманием греческий историк исследовал причины событий, не раз и не два приходя к выводу, что своим историческим успехом Рим прежде всего обязан разумно сбалансированной власти аристократии[33]. Разлад в общественной жизни Карфагена, заслуживший неодобрение Полибия, мог начаться несколько раньше, чем полагал историк, на волне потрясений, вызванных войной с наемниками, то есть еще до того, как потеря Сардинии стала реальностью. Мы уже показали, что в переломный момент борьбы с мятежниками, возглавляемыми Спендием и Матосом, именно народное собрание настояло на отстранении от командования Ганнона и назначении заместителем Гамилькара другого военачальника. Спустя два-три года вполне мог повториться тот же сценарий развития событий, который не только обеспечил Гамилькару юридическую неприкосновенность, но и подтвердил его превосходство над Ганноном. Последний опять оказался отодвинут в сторону, хотя и сумел сохранить в сенате свое положение лидера группировки, противоборствующей Баркидам. Называть кризис 238–237 годов «демократической революцией», наверное, все-таки не стоит, как не стоит и связывать с этим событием возникновение в Карфагене института ежегодно сменяемой коллегии суффетов (см. С. et G. Picard, 1970, p. 307).
Той же паутиной сомнений, сотканной из разногласия источников, опутан и вопрос о политической обстановке, сложившейся в Карфагене к моменту отъезда Гамилькара в Испанию. Согласно традиционной точке зрения, восходящей еще к Фабию Пиктору и поддержанной Аппианом («Ганнибал», 2; «Ибер.», 5; см. также Zonaras, VIII, 17), полководец отправился в Испанию по собственной инициативе, без санкции сената. Полибий ограничивается лаконичным сообщением (II, 1, 5) о том, что карфагеняне, восстановив порядок в Африке, отправили Гамилькара в Испанию во главе экспедиционного корпуса. Подробностей этого события мы, скорее всего, уже никогда не узнаем, но попробуем хотя бы в качестве гипотезы предположить, что Гамилькару не составило большого труда взять верх над сенатской оппозицией, вдохновляемой Ганноном и, как показывают все предпринимаемые ею в прошлом и в будущем шаги, стремившейся в первую очередь к укреплению и расширению африканских территорий. Можно ли думать, что в головах Гамилькара и его сторонников уже тогда бродили честолюбивые замыслы отбросить Рим со своих западных границ или хотя бы не дать ему и дальше распространять свою экспансию в этом направлении? Не эти ли замыслы и заставили Гамилькара ехать в Испанию? Вопрос сложный, и мы еще к нему вернемся, пока же просто отметим, что рудники Андалусии и сами по себе выглядели достаточно привлекательно, особенно, если вспомнить, что Карфагену, разоренному войной с наемниками и лишившемуся Сардинии, приходилось выплачивать Риму нешуточную военную контрибуцию.
33
Полибий считал, что Римская республика является равномерным смешением трех элементов — аристократического, представленного сенатом, монархического, выраженного властью двух ежегодно переизбираемых консулов; и демократического, олицетворенного народным собранием. «Причем все распределено было между отдельными властями и при помощи них устроено столь равномерно и правильно, что никто даже из местных жителей не мог бы решить, назвать ли аристократией все управление в совокупности, или демократией, или монархией» (Polyb., VI, 11, 11).