Страница 76 из 108
Он направился к колонне, которая должна была служить пьедесталом для бронзового памятника. Монолит лежал еще на земле, но под него были подложены связки ветвей, словно подушки под спящим человеком. Он сел там, и, думая о той работе, которая в эту минуту должна была кипеть вокруг статуи, широко вдохнул в себя самую душу огня и душу своего брата. Успел ли уже в это время скульптор бросить данное ему кольцо в расплавленный металл или нет?
Он вернулся в свой сарай. Подошел к клетке, которая была подвешена к балке. Птица услышала его приближение и встряхнулась. Это была одна из двух птиц, которых в дни веселья Джулио Камбиазо называл покровительницами своими, которых любил и окружал заботами; в шутку он обожествил их, давши им имена двух древнейших домашних богов-покровителей Лациума: Давна и Пилумна. Они были вроде Пенатов этого полудеревянного-полужелезного жилища. Но один из них пропал, и теперь давно жил один, печальный и задумчивый, в своей египетской темнице.
— Если бы ты мог найти себе местечко на машине, я бы унес тебя с собой, одинокий бедняга! — сказал ему с улыбкой Паоло Тарзис, между тем как в ушах у него звучали шутовские модуляции голоса, которые Джулио изобрел для того, чтобы разговаривать с двумя старыми белыми Пенатами с желтоватыми ногами. — Охраняй вместо этого мой предпоследний короткий сон. Завтра я буду спать гораздо более долгим сном.
Он принял ванну; лег на походную постель, вспоминая, как ложился, когда они жили в палатке. Кругом валялись всякие необходимые принадлежности из металла, кости, дерева, полотна, резины.
— Моя статуя теперь отлита, — сказал он вслух, полагая, что огневой обряд к этому времени должен был уже свершиться.
Он представил себе, как наполнялась форма, как опускался рычаг, как закрылось наполнившееся жерло, как расплавленный металл застыл и сразу потемнел посреди глины и кирпичей. После этого заснул.
Уже побелело небо над Албанскими горами, когда он встал с постели. Его рабочим на минуту представилось, что Джулио Камбиазо вернулся, так необычно весело прозвучали его приказания. Внезапно сарай наполнился шумом. Задрожали доски, поднялась пыль, птица в клетке забилась. Он внимательно прислушался к семикратной звучности. Семь цилиндров были расположены теперь не веером, но звездой и по-прежнему были покрыты ребрышками. Новый винт работал изумительно — воздушная звезда в воздухе! Рабочие еще раз испробовали его силу, привязав остов машины канатом к силомеру, а этот последний — к балке; и канат натягивался со страшной силой, как будто великая пленница «Ардея» рвалась на свободу; и один из рабочих, стоя на коленях, наблюдал за указаниями стрелки.
— Готовы? — спросил переживший все крушения мужчина.
— Готовы! — отвечал преданный голос.
И винт остановился. «Ардею» отвязали, и замерло биение ее семидольного сердца.
— Давн, — сказал воздухоплаватель, останавливаясь возле клетки, в которой сидела сильно встревоженная белая птица, — Давн, я хочу и тебя освободить в это чудное апрельское утро. Может быть, в каком-нибудь болоте тебя поджидает Пилумн.
Он отвязал клетку, между тем как его рабочие, взявшись за остов машины и за крылья, начали выводить ее на место пуска. Он поставил клетку на землю и открыл ее. Вспомнил слова, которые у Вергилия говорит Низ, и улыбнулся.
— Daune, — сказал он ему, — nunc ipsa vocat res. Hac iter est.[9]
Но печальный плавник, казалось, не верил, что ему предлагают свободу.
— Daune, hac iter est! — закричал ему его освободитель, маня его к выходу.
Птица вышла из своего оцепенения, выставила из клетки свои черные когти; пробежала несколько шагов, как на ходулях; затем, изящно изогнув шею назад, между плеч, и коснувшись длинными перышками затылка своей спины, поднялась кверху в утреннем воздухе.
Он следил за нею взглядом.
— Куда ты полетел? По ту сторону реки? По ту сторону холма Энея? По направлению к Лауренто? Не спустишься ли ты на болотах Остии? Давн! Давн!
Грустью повеяло у него на душе, когда он увидел, как последний из Пенатов скрылся в весеннем небе. Все имело брачный вид. Море, берег, долина, холмы, горы, все было Точно таким, каким предстало светлым очам поэта, который воспел их в нежных песнях, прежде чем познать скорбь, слезы и кровь, прежде чем жестокая дочь Солнца сказала князю — любителю лошадей: «О, прекрасный юноша, все-таки ты не достанешься той, что поет песни».
— Нас iter est.
И он взглянул на Тирренское море, знакомое Улиссу и Энею, которое имело светлый и кроткий вид, как в те дни, когда над морем летят предвестники тишины — зимородки. Быстро закончились все приготовления. Перед рабочими он не выдал своих намерений ни единым словом, ни единым движением. Он сам взял винт за обе лопасти и пустил его в ход. Прислушался к шуму машины. Сел на сиденье; спокойно приспособился к управлению.
— Пускай!
Подобно только что освобожденной птице, машина пробежала по земле, пуская голубоватый дымок, затем приподнялась над землей, взмыла кверху, устремилась к морю. «Запад — с четвертью поворота на юго-запад». Рабочие и пастухи видели, как он пролетел, следую течению реки Инкастро, перелетел устье, поднялся еще выше, принял цвет воздуха, сделался крошечным, как Давн, и затерялся в просторе неба.
— Вот увидите, он долетит до Сардинии! — воскликнул со смехом самый молодой из рабочих.
— Ничего удивительного не будет.
Они все были весело настроены и не испытывали ни малейших сомнений или страха. Один только Джиованни, убирая пустую клетку, покачал головой.
Воздухоплаватель видел перед собой одну только воду, воду и воду, одну бесконечную, светлую пустыню, неподвижную, неизменную, над которой он, как ему казалось, неподвижно повис на своих крыльях. Стояла великая тишина, как в редкие дни зимнего солнцестояния; стояла предрассветная тишь, ни дуновения не было, ни зыби на воде. Неподвижность моря уничтожала представление о быстроте, а эта тишина уничтожала ощущение шума. Движение машины не выражалось внешним шумом, но было похоже на биение сердца и артерий, которого человек не слышит, когда находится в гармонии с самим собой и со Вселенной. Переживший все крушения теперь испытывал ощущения не жизни, но умирания. Теперь уже он не видел перед собой своего пилота, как в тот раз, перед появлением радуги, теперь он сам был этим пилотом; и его душа служила путеводителем его же душе, и его ум служил светом его же уму; и его руки, которые, несмотря на работу, сохраняли свою белизну и которые он оставил обнаженными, представлялись ему также в виде чего-то нематериального; и он уже совершенно выкинул из памяти оставшийся позади берег, и одно только жило в нем сознание — настоящего пути, который, как ему казалось, он уже раньше совершал.
Неожиданно по всей поверхности моря пробежал блеск, и оно все затрепетало, подобно тому как барабанщик одним ударом палочки сотрясает всю поверхность барабанной кожи. Он обернулся, и его щека оказалась залитой золотом. Крылья захлестали всеми своими жилкованиями; засверкали металлические части; ослепительное сияние жизни встало над водой. Встало солнце.
Прекратились загробные чары. Руки пилота оживились и взялись за управление машиной. Он заметил корабль, который пересекал ему путь, идя в юго-восточном направлении; он пролетел над кораблем, и с последнего поднялись крики моряков и пассажиров, собравшихся на палубе; пролетел дальше, поднялся выше. Тон огнедышащих цилиндров машины был полный и ровный; звезда винта неутомимо разрезала воздух; ни на минуту не нарушалось равновесие между одним крылом и другим, между клювом и хвостом. Легкий западный ветерок дул ровно, без ударов, без толчков и заворотов, море все время меняло цвет, подобно шелковой материи. Но теперь тишина наполнилась шумом, к которому воздухоплаватель внимательно прислушивался в ожидании паузы. Кругом ничего не было видно — одна вода да воздух, не было ни паруса, ни дымка, ни полоски земли. Ему показалось, что он заметил в ходе мотора паузу, затем другую, затем еще несколько последовательных пауз. Он прислушался к биению своего сердца и мысленно улыбнулся: оно билось ускоренным темпом. «Что мне делать, если „Ардее“ посреди этого безветрия придется парить некоторое время без мотора? Подождать немного или сразу пустить ее вниз?» Тон машины снова приобрел полноту. Ветер начал свежеть; он уже затронул воду, и она начала пениться; вдали показалась полоса, все более и более темневшая. Он начал управлять с более напряженным вниманием. «Товарищ мой, товарищ, это будет дивная смерть! Если подсчитать время и быстроту, я пролетел уже около семидесяти морских миль. Я нахожусь посредине Тирренского моря. У меня будет великолепная глубокая могила. Ты помнишь, как мы на острове Тино, в Маддалене, в водолазном костюме спускались к садам Сирен?» Все тело его прониклось новым радостным ощущением, прониклось необычной легкостью, как будто ощущение тяжести в нем совершенно уничтожилось; своеобразное ощущение божественности появилось в руках его, которые одни оставались обнаженными и в случае своего погружения в воду могли касаться и срывать при трепетном опаловом полусвете чудовищные цветки. «Через какой промежуток времени водолаз снова погрузится в бездну в поисках Сирены, которой он не нашел?»
9
Давн, теперь призвывет на подвиг. Вот твой путь (лат.).