Страница 57 из 108
— Новелла, садись.
Теперь они суетились вокруг длинного белого рояля, который был расписан легкими фестонами плюща, перевязанными золотыми лентами. Рылись в нотах, перелистывали песенки.
— Эту.
— Нет, эту.
— Эта более страстная.
— В этой больше грусти.
— Ах, как эта мне нравится!
— Я сегодня не в голосе, — говорила певица, уступая с некоторой томностью; тем временем пальцы Новеллы пробежали по клавишам, связывая ноты с тем же изяществом, с каким она обыкновенно дотрагивалась до себя.
— Пой вполголоса.
Все замолчали, и легкая дрожь пробежала по ним, когда она приняла знакомую им позу, заложила руки за спину, перенесла всю тяжесть тела на правую ногу, выставив немного вперед левую, слегка согнула колено, подняла похудевшее лицо свое, из которого песня должна была вырваться как фонтан, который тем выше бьет, чем уже отверстие. «Ueber’m Garten»…
Первые ноты вышли слабыми, как не сразу разгорающейся трут. Затем внезапно голос запылал, пламя охватило всю грудь. Пение стало звуками самой души, выступившей из скорбных уст. Она пела так, как будто пела в последний раз, как будто прощалась с этим цветником молодых существ и со своей собственной молодостью, сломленной судьбою. Пела, как мученица перед пыткой, как та мученица, с которой сравнил ее брат, которая должна была быть привязанной к колесу — орудию пытки. Говорила «прости» своим сверстницам, а также милой жизни, также весне, которую вернули небу прилетевшие ласточки. Говорила: «Глядите, какая я! Я такая же, как вы, я молода, как вы. Когда вы лежали в своей колыбельке, я лежала в своей. Мать моя нежила и ласкала меня. Мы росли вместе, вместе играли, вместе кричали, играли и плакали. Смотрите, как чисты белки моих глаз, как густы волосы у меня на лбу и на затылке! Во мне была чистота, во мне была сила — обе были велики. Голос этот был у меня для того, чтобы петь жизни свои песни. Глядите, какая я! Нетронутая. Никто не прикоснулся еще ко мне, никто не целовал меня. Я не получила ни своей доли любви, ни радости. Когда я на коленях просила у Лунеллы ее белые фигурки, я чувствовала себя подобной ей. И ужасную вещь пришлось мне узнать, мне, которая была такой несведущей и безобидной. Кто-то схватил меня за волосы, и встряхнул меня, и заставил взглянуть на то, на что невозможно глядеть, от чего веки сорвутся, от чего глаза останутся обнаженными навек Глядите, какая я! Я такая же, как вы, но вам не узнать всем вместе, хотя бы вы прожили сто лет, не узнать того, что я узнала в один день, в одну ночь, в один час, в одно мгновение. Один взгляд заставил меня созреть, одно слово заставило меня постареть, один миг молчания заставил меня одряхлеть. Я не годна больше для жизни. Когда я спущусь по лестнице, я не буду знать, куда идти, что делать. Мне хотелось бы петь так громко, чтобы вена у меня разорвалась, и я упала бы в ваши объятия, и вы отнесли бы меня туда, на белую постель Симонетты, и покрыли бы этими цветами, потому что засело во мне какое-то зло и не дает мне пощады, и я не знаю, что я буду делать, знаю одно только, что если сделаю что-нибудь, то это будет что-нибудь дурное. Не оставляйте меня во власти моего демона! Зачем, зачем вы рассказали мне про месть пастуха? Как я завидую ему! Он больше не страдает от его любви, от его ярости ничего не осталось на земле, ничего, кроме горсти пепла. Он больше не страдает. Он обрел свой покой. Глядите, какая я! Я, может быть, подобно ему, пою в последний раз вокруг чудовищного пламени. Ах, не отпускайте меня отсюда, не давайте мне возвращаться в тот дом, где все палит, все отравляет, все пятнит! Задержите меня у себя посреди всей этой белизны. Я думала, что белого уже нет на свете. Окружите меня, как вы уже однажды сделали, возьмите меня в середку, сделайте меня такой, какой я была раньше, сделайте так, чтобы я не знала того, что знаю сейчас, вырвите меня из этого ужаса. Если вы дадите мне уйти, вам не увидать меня больше. Если я уйду от вас, случится что-нибудь плохое. Неужели нужно сказать вам „прости“? Неужели этим пением я прощаюсь с вами? Ах, а ведь я так же молода, как вы, и никто еще не прикоснулся ко мне, а я могла бы быть такой нежной, такой любящей. Я один только раз поцеловала того, кого люблю, и то только руку, и то во мраке подземелья…» И другие речи сопровождали ее пение, сопровождали внутри ее существа; она не произносила их и не слышала: то были речи безмолвия, среди которого звучало ее пение, то был дух Молчания. И бессознательно вдыхали его взволнованные слушательницы.
Они больше не приставали к ней, не выбирали, что ей петь. Она сама переворачивала лихорадочной рукой страницы тетради, стоявшей на рояле, и указывала Новелле страницу, переходя безостановочно от крика любви к крику скорби, от дыхания жизни к призыву смерти. Все они предавались восторгу, все тянулись к мощи, которою веяло от пения, и среди их невольных движений выступала наружу их истинная природа, прятавшаяся до тех пор под обманчивой внешней грацией. Они опирались щекой о ладонь, локтем о колено или клали подбородок на сплетенные пальцы, принимая умоляющий вид, или откидывали назад голову, вбирая воздух ртом, как будто чувствуя пустоту в груди. Самые лица их переменились, лишившись всех прикрас, богатых одним только выражением своим; то были лица низших ангелов, в которых, с одной стороны, было сознание несовершенства своей натуры, а с другой — откровение всех возможностей. Они смутно чувствовали, что голос, который они слушали, был голосом жизни, подобной их жизни, но вступившей с мучительными усилиями на неведомый путь, и уже достигшей вершины, и уже пытавшейся броситься оттуда в темную пропасть. Они смутно чувствовали все муки расставания и в безмолвии упивались речами, которые не произносились вслух. И чувствовали еще, что та соленая влага, которая как море бушует внутри каждого живого существа от колыбели до могилы и подступает к ресницам, готова была у них выступить из берегов, и им приходилось сдерживать ее.
Но вот певица перевернула страницу с резким движением; и так как страница отставала, то она примяла ее большим пальцем. Сказала:
— Последнюю.
Она встряхнулась, и бедра у нее напряглись; выпрямилась. Провела платком по губам, которые пылали, как пенящиеся губы Сибиллы в минуты прорицания. Затем снова приняла прежнюю позу; в комнате сгущался полумрак. Свечи, стоявшие на пюпитре, освещали ей снизу подбородок. Над ней, как знамя ее весны, стояла большая ветка белой сирени, вырастая из длинной стеклянной опалового цвета вазочки. Ее фигура являла противоположность фигуркам работы Лунеллы, она была черная на белом фоне инструмента. Такою запечатлелась она во взоре сверстниц, запечатлелась навсегда.
И последняя песенка вышла самой короткой: то была мелодия, говорившая в немногих словах о великой скорби, широкая и величественная, как хорал; и краткие звуки будто продлились в бесконечных отзвуках… «Anfangs wollt’ich fast verzagen…»[6]
«Ах, только не спрашивайте меня как, не спрашивайте как!» — говорили речи молчания.
Глаза всех были направлены на нее. И она, смотревшая до сих пор только на своего демона, в эту минуту посмотрела на них; оглядела их всех, одну за другой, запечатлев в каждой свой образ. И легкой дрожью подернулся ее голос. «Aber fragt mich nur nicht wie…»[7]
И тут нежданно прорвались слезы, потому что они подступили уже к самым ресницам. Первая заплакала Адимара; вторая — Симонетта; за ними не выдержали и все остальные. И последняя нота вырвалась из одного общего горла, потому что безмолвные слезы разрешились наконец вырвавшимся рыданием. И все они поднялись тогда и подошли к Ване, прижались к ней и плакали; а почему плакали, не знали сами.
— Ванина, Ванина, зачем ты заставляешь нас плакать?
Она чувствовала, что они расстались с ней, что уже час разлуки наступил, что у каждой были свои силы и своя судьба, что там книзу шла лестница, а после нее улица, дома, темная ночь.
6
«Чуть в отчаянье не впал я…» (Шуман Р. Круг песен на стихи Г. Гейне.)
7
Как — не спрашивайте вы…