Страница 46 из 108
— Поторопись: я устала, — сказала она.
Она не стояла на ногах. Повернулась, пошла, села перед зеркалом и отдала в распоряжение камеристки свои тугие, как канаты, косы.
— Подожди минутку. Мне послышался сейчас вздох. Может быть, Лунелла…
Она прислушалась в направлении открытой двери. Услышала только визг флюгера на крыше и ничего больше. Камеристка молча чесала ей волосы. Ее беспокойная душа погрузилась в неопределенные воспоминания. Ей казалось, будто эта ночь началась бог знает когда, совсем как в какой-нибудь сказке. Ее волосы струились, струились как медленнотекущая вода, и с ними тысячи явлений ее жизни, все одинаково бесформенные, неясные, расплывчатые, что-то среднее между забвением и воспоминанием. И вдруг под этим наплывом показалось ей, будто стены сдвинулись, огромные, грозные, неумолимые. И явление это представлялось такой же действительностью, как кирпич и цемент, из которого они были выстроены. И ей стало ясно, что в доме живут существа, которые страдают из-за нее, которые страдают за нее. Она почувствовала над собой как бы тяжесть всего дома, невыносимую, как гнет тоски. И сама себя спрашивала: «Зачем я это сделала?» И пока искала ответа, все ее полувоспоминания расплывались еще больше, совершенно утрачивая форму. Гребень, безостановочно ходивший по ее волосам, создавал своим движением подобие чар, которые давно уже начались и могли продлиться в бесконечность. Ее лицо уходило далеко-далеко в зеркальную глубь, теряя свои очертания, потом снова выплывало из глубины, и теперь уже это не было ее лицом.
Она встала в испуге.
— Мне осталось еще вплести ленту, — сказала Кьяретта.
— Не нужно. Оставь так. Подай мне капот. Можешь теперь идти.
— А завтра?
— Я позову.
Оставшись одна, она впала в такое страшное волнение, что зажала себе рот рукой, боясь, что начнет кричать. Не желая шуметь, она ходила босыми ногами по ковру из одного угла комнаты в другой; и тень ее росла и ширилась на стенах. Задыхаясь, остановилась на пороге соседней комнаты. И спросила себя: «Зачем я это сделала?» И от мук ее не приходило к ней ответа, приходили только еще более глухие муки. Сдерживая дыхание, сделала шаг вперед. Увидела белую кроватку и на подушке темную массу волос. Потихоньку подошла поближе, боясь разбудить сестренку своим дыханием. При слабом свете лампады увидела, что она лежит на спине.
Нагнулась, чтобы посмотреть на милое личико спящей. Вздрогнула. У Лунеллы глаза были широко раскрыты.
— Детка, ты не спишь?
— Мне не спится.
— Я тебя разбудила?
— Нет. Я уже не спала.
— С каких пор?
— Я слышала, как ты сказала Кьяретте: «Говори потише».
— Но когда ты проснулась?
— Я не просыпалась.
— Ты ни на минуту не закрывала глаз?
— Ни на минуту.
— Почему?
— Потому что я несчастна.
— О нет, нет, нет, моя крошка!
Она взяла ее на руки, прижала к своей истерзавшейся груди. Серьезный тон девочки, которая без слез произнесла эти слова взрослой женщины, уколол ее невыносимо. Теперь она чувствовала, что готова на какую угодно жертву, лишь бы сестренка улыбнулась.
— Нет, детка. Что это ты сказала такое? Почему ты несчастна?
— Потому что ты такая нехорошая.
— Нехорошая?
— О да.
— Что же я сделала такого?
— Ты не хочешь больше добра Форбичиккии.
— Ты мое самое нежное сокровище.
— А также и Мориччике.
— Как ты можешь говорить это?
— А также и Дуччио. Всем, всем…
— Как ты можешь говорить это? Что же я сделала такого?
— Никто этого не знает.
— Бог мой! Все из-за того, что я пробыла несколько дней в отсутствии. Тебе этого не хотелось?
— Ты, наверное, сделала что-нибудь скверное Ванине.
— Я?
Ей хотелось обратить в смех и в шутку этот детский гнев, прогнать его ласками и нежными словами, но сердце у нее дрожало под строгим, почти суровым взглядом этого лица, на котором таилась преждевременная грусть. В ответ на каждое обвинение она слышала внутри себя глухой шум, как будто там падали большие сгустки крови.
— Она из-за тебя плачет.
— Откуда ты это знаешь? Расскажи мне.
Охваченная тоской, она приподняла с кровати сестренку, посадила ее на подушку к самому изголовью. Что-то упало на пол.
— Тяпа упала, — закричала Лунелла, с беспокойством высунувшись из кровати.
— Вот она, вот она. С ней ничего не случилось, дорогая, — сказала Изабелла, поднимая куклу, у которой раскрылись глаза.
Девочка взяла ее, покачала немного на руках, ощупывая ее испорченную ножку; затем уложила ее рядом с собой с бесконечными предосторожностями, как будто не было на свете другого сокровища дороже этого. Это сообщило странное подобие жизни этой фигурке, сделанной из фарфора, дерева и тряпок.
— Расскажи мне. Ванина плакала?
— О да!
— Перед тобой?
— Она пряталась от меня, но я все-таки узнала. Вот и сегодня…
— Сегодня? Расскажи.
— Сегодня утром она пришла раньше, чем мисс Имоджен сделала мне ванну. Она села рядом со мной и совсем словно рассказывала мне сказку, потому что говорила: «Форбичиккия, бедная моя Форбичиккия, знаешь ли, что нас гонят прочь? Знаешь ли, что мы не можем дольше оставаться с Изой? Приходится нам уходить отсюда, взять с собой Тяпу и ножницы, и белый лист бумаги, и больше ничего, и пойти ножками, куда глаза глядят…» Она была совсем не такая, как раньше, и я не думала, что она кончит слезами. Но вдруг она меня сжала крепко-прекрепко и закричала: «Нет, не могу, не могу! Я унесу тебя с собой, я унесу тебя с собой!» И рыдала и замочила мне слезами волосы, лицо…
Горе сдавило горло маленькому созданьицу; и все ее хрупкое тельце сотрясалось; и горе бушевало в ее узенькой груди, как ураган в тростниках, как бурный поток среди ивняка. Слишком рано развившиеся силы мечты и скорби лежали в недрах этого нежного и дикого созданьица, всегда готовые прорваться наружу.
— Иза, Иза, прогони его, прогони! — закричала она, в отчаянии кидаясь на шею сестре, крепко и судорожно обхватив ее и задыхаясь, словно испугавшись неожиданного появления какого-то призрака.
— Кого? Кого?
— Мужчину.
— Какого?
— Того, того, который приехал с тобой. Прогони его прочь!
При первом ударе Изабелла с испугом обернулась, чтобы посмотреть, не вошел ли кто, потому что в своем беспокойном состоянии она все время была готова к чему-нибудь непредвиденному. Но вслед за этим первым неопределенным страхом, вызванным криком и движениями девочки, выступил образ ее любовника, вызванный последующими словами Лунеллы. И тень беды надвинулась ей на сердце.
— Успокойся, детка! Успокойся! Зачем ты так волнуешься? Вана вбила тебе в головку какую-нибудь скверную мысль.
Девочка трясла своей кудрявой головкой, и дыхание надрывало ей грудь.
— Это наш друг, наш добрый друг, который желает тебе добра.
Девочка упорно трясла кудрями, и выражение лица у нее было жесткое и злое.
— И ты его полюбишь, если поближе подойдешь к нему, если не станешь бегать от него, как сегодня.
Девочка не поддавалась ее увещаниям, и с губ ее срывались озлобленные речи.
— Возьми его себе! Бери его! — вырвалось у нее, и она стала отбиваться от сестры, отталкивать ее. — Прогони нас отсюда, прогони нас прочь.
Она легла грудью на постель, судорожно рыдая, прижавшись лицом к лицу Тяпы.
— Мы уйдем отсюда, уйдем, туда, туда, куда глаза глядят, одни, ножками…
Успокоенная обещаниями, ласками, убаюканная, она поддалась наконец усталости, заснула. Еще на ресницах блестела одна слезинка, и рыдания, все более и более слабые, изредка подступали к горлу. Тяпа тоже заснула на той же подушке без укачивания, без угроз пожаловаться Буке. Ножницы висели у изголовья на цепочке, поблескивая сталью и золотом. «О, усталость, усталость, убаюкай и меня!» — вздыхала в своем сердце Изабелла, истомленная горем, положив голову на край маленькой чистой постели. Она поочередно то смирялась, то возмущалась. Ей начинало казаться, что скоро заснет; и поверхности ее тела выступали, представляясь ей чем-то материальным, какой-то упругой массой, к которой ей хотелось прижаться лбом и глазами. И вдруг открывалась какая-то щель вроде тех трещин, которые ежеминутно попадались им во время их ужасного путешествия; она расширялась и делалась пещерой, пропастью, движущейся бездной, из которой вырастали все ее мысли, все ее страхи и вся тоска. И от сна оставались одни только беспорядочные видения, которых она не могла рассеять, как ни старалась мигать глазами. Ей представилась одна из тех женщин, которых она видела у белой стены за шитьем; она тоже положила голову на край постели, широко раскрытыми глазами вглядываясь в полумрак, и от ее полосатого передника доносился какой-то зловещий запах.