Производственный роман

Эстерхази вынес мусор. За это время мадам Гитти приготовила завтрак: нарезала хлеб, вынула несколько кусков сыра, фромаж, который остался еще с писательского турне, и редиску (подарок господина Ноа Вебстера). «Что ты, на фиг, туда положила? — примчался мастер обратно с мусорным ведром. — Вонь запредельная», — «Лечо». Поморщившись, поставил он ведро в углу кухни. «Ты бы помыл его». — «Зачем класть сюда лечо?! Стошнить может», — с этими словами он направил сильную струю горячей воды в желтое пластмассовое ведро.

«Давай выпьем кофе в саду», — предложил мастер после завтрака, который прошел в мертвой, недоброй тишине. «Мне все равно». Но они все-таки вышли. Яркий свет утреннего солнца вынудил мастера прищуриться, очертания предметов были до обидного прямолинейны и в то же время туманно-расплывчаты. («Привычные миражи».) Все было наполнено светом. «Наверное». — «Сахар в кофе есть?» — «С чего бы? У тебя что, день рождения?» — «Нет. Впрочем». Мастер посмотрел на женщину; оба без смеха сказали: «Это не упрек, это вопрос!»

Митич здорово «шлепнулась». Но отношения были формально восстановлены еще до этого, потому что Фрау Гитти, важничая, произнесла: «Я бы хотела прочитать тебе первое предложение из открытки тети Йоланки, оно такое милое». — «Читай», — разрешил мастер и поставил на бревно чашку с кофе. (Сад — свободная от бетона полоска земли; но бревно могло бы стоять и в таком саду!) «Мой дорогой, когда я начинала это письмо, стояло жаркое лето, теперь уже позднее». Мастер вложил свою руку в руку женщины. «Дорогая моя», — подумал он. «Дорогой мой», — сказала стыдливо мадам Гитти.

Трехколесный велосипед Митич жалко покачнулся, и Донго Митич впилась зубами в бетонный бордюр, «Госсподи», — вскочил тот родитель, у которого реакция была быстрее, потому что изо рта ребенка густо хлынула кровь. Мастер воспринимал действительность грамматической и исторической. «Blut muss fliessen knüppeldick, vivat, hoch, die Republik!»[78] — пробормотал он и тоже вскочил, вторым. К тому времени, когда Миточка открыла рот — первый поток крови схлынул, — они с ужасом увидели, что весь нижний ряд зубов торчит наружу. Мастер посмотрел на жену. «Одноплечий рычаг, — кивнул он, — здесь ударило, там вылезло». Мадам Гитти бесстрашно, одним движением, вдавила зубы обратно. Митич долго рыдала: «Мамка, мамка».

37 (до того) «Убийца держит». Предстоял приятный, но явно проходящий с тотализатором матч. Он проскочил за стеной болельщиков, немного опаздывал, а нужно было еще отлучиться в уборную. Внезапно в заднем ряду кто-то обернулся — «снова эти непомерно огромные, черные пальто» — и положил руку мастеру на плечо. Он будто натолкнулся на стену. «Убийца держит». Привычный творческий путь мастера, конечно, был связан с осязаемым, реальным передвижением в пространстве, так что он потихоньку вернулся назад, туда, где они оба стояли. «Что держит?» Тот рассмеялся. «Правильно, Петерке! Нечего бояться!» — и с этими словами отпустил ничего не понимающего мастера на все четыре стороны. Тот, придя в волнение, ускорил бег и изволил отправиться в раздевалку, мимо мирно покуривающего трубку, открывающего глаза на манер черепахи: лишь в крайне редких случаях, старого завхоза. (Речь идет о чужом, но знакомом стадионе.) «Не сердитесь, дядя Ножи, — сказал он, уже переодевшись, как я его люблю за эту застенчивость, — но мне так надо было в туалет, что я и поздороваться забыл», — «Нужда заставит» — ответил старик, безучастно греясь в лучах бледных возможностей. (На стадионе Г. был один завхоз, который никогда ничего не давал. У него был только один глаз. Всегда дружески подмигивал и начинал ломать руки. «Нету, сынок, ни одной подвязки». «Гад! Все у него было!») В соседней церкви начали звонить к шестичасовой мессе, великий перезвон — при сложности начинающегося матча — был почти невыносим. Иногда он, например, прижимал руки к ушам; и так бежал, можете себе представить. Однако затем наступила тишина.

— — — — —  -

экспериментально идентичное время» — тогда еще, к великому счастью, играл господин Дьердь; на него же накинулись стаей; стоило сделать два обманных удара, и, как бомбардировщики, налетели защитники, по одному с каждого бока, из чего он сделал вывод: речь идет о спасении шкуры; позволил мячу уйти, широким, «певучим» шагом вырвался из круга и направился по узкому спасительному коридору в сторону господина Дьердя, который, как природное явление, господствовал на 16-метровой; а ведь господин Дьердь в те времена был на закате своей карьеры; напр.: играл с грелкой для спины — «идиотизм»; господин Дьердь трогательно заботился о старшем брате, который своими нежными действиями, без сомнения, приобретал много недоброжелателей, хоть и играл честно: раздражение и гол порождают страсти, и господин Дьердь всегда сбивал с ног (втаптывал в землю, обламывал ноги, колотил, лупцевал, отделывал, дубасил) субчика, который перед этим сбил с ног и т. д. мастера. «Переполох был еще тот!»; а однажды в другой раз, на стадионе «Сталь» была гроза, и господин Дьердь заявил, что так играть не будет, ведь он выше всех, и в него обязательно ударит молния, на что мастер, забыв о капитанском достоинстве, — на ведь поставленная на карту жизнь младшего брата была ему дорога — предложил судье матча посадить себе на шею двоих судей на линии, чтобы они сразу стали самыми заметными фигурами, — таким образом, дилемма центрового была бы разрешена; «знаете, друг мой, штанга или распоследний защитник важнее, смело читай: значительнее судьей»; вот отчего он, еще не выйдя на поле, потому что дело происходило под одним из окружающих поле тополей, уже был сражен желтой карточкой; до этого он изволил получать ее только раз, в такой же маргинальной ситуации, но мастер, по крайней мере, осознавал, до чего могут довести его «временами просто пошлые шуточки»; слонялся себе вдоль края, остальные играли в отдалении, и тут вдруг увидел, что земля зашевелилась, кочка заелозила, и вот те на: шнюф-шнюф-шнюф, поднялась кротовая кучка. «Мастер, — обратил мастер внимание судьи на линии на возникший феномен-мастер, подайте сигнал, кроты в ауте»; «знаю, шутка неудачная, но они правда были в ауте»; судья на линии подозвал главного судью, и мастеру показали желтую карточку, со словами — ей-богу; «нечего издеваться над малобюджетной рабочей ассоциацией»; «вы видите, mon ami, видите, какая социальная чувствительность свирепствует» — а один раз ему пришлось участвовать в матче после двух часов сна («так получилось»); два часа сна — этого для его развивающегося организма мало; в такие минуты кажется, что пространство вогнулось и что надо, двигаясь боком, протискиваться между двумя невидимыми штуками; живот он, как индус, полностью втягивает, голову поворачивает, чтобы нос не создавал препятствий; прямо египетское изображение! а вот занятие мячом в такой ситуации проблема еще та! хотелось бы, чтобы господин Банга или Дора, женщина с неохватной талией, как-нибудь нарисовали такую вогнутость — долгая, коленная передача

(после этого) Мастер взглянул на стекло двери. Грязные волосы красиво вспыхнули, как лунный свет или «костер». «И много славных девчушек в комбинезонах, с прутиками в руках, негромко поют революционные песни и чуть-чуть фальшивят» — со свойственной ему стремительностью он тотчас продолжил поэтическую картину. Мастер изволил опустить голову — «сей есть Сын Мой Возлюбленный, в котором Мое Благоволение» — и, не замедляя спешки, заправил в штаны выбившуюся майку, затем передумал, поправился, вытащил ее оттуда, вытер лоб и затолкал назад.

То были плоды легкой победы, он тоже неплохо себя проявил. «По крайней мере, на семерку».

Он уже переступал ноющими ногами по сброшенной полосатой форме, от этой привычки даже вопреки частым предупреждениям не мог (или не хотел?!) избавиться, когда рядом прозвучал голос Убийцы. (Он уже изволил предчувствовать.) «Знаете, друг мой, я, переживая перед матчем, о ком угодно могу подумать, какой, мол, хороший игрок». В самом деле: в юнце, у которого еще молоко на губах не обсохло, он видит титана, распираемого силой, выше всех на голову, в хилом старике усматривает ум, «этому и бегать не надо, он щиколоткой будет раздавать пасы, а мы — носиться по полю как угорелые». «Грязная скотина», — сказал противник, который зачесывал волосы как Элвис Пресли в молодости. «Хохолком». Мастера до крайности занимал, прямо терзал, вопрос, подбриты ли волосы сзади. Поэтому он немного отодвинулся в сторону на форме, словно натирая пол. (Ренуар: «Женщина, натирающая пол воском».) «Свинья», — продолжал злобствовать неприятель. «И правда», — подтвердил неожиданно мастер и, только Убийца поднял голову на эти слова, взглядом киллера мгновенно впился Убийце в затылок; но тщетно, тщетно: некачественное освещение (недостаточная яркость, не обходится без ряби в глазах и т. д.), а также отсутствие одной, а лучше полутора диоптрий не дали определенности, но и опровергнуть, конечно, ничего не опровергли. Ему хотелось, чтобы было подбрито. Мастера редко штрафовали так, как на этом матче. «За первые 5 минут я оказывался на скамье трижды». Убийца средств не выбирал. «Котлету из меня сделал». Мастера разъярило не это, с парочкой гадостей он готов смириться. «Такова задача защитника». Например, он прямо бесится, когда защитник — «маменькин сынок» и не «вылезает». Теперь досталось ему, и все бы ничего, но, с одной стороны, старый защитник загордился, о чем, как известно, сообщил мастеру, а с другой стороны, перешел определенные границы (пнул лежачего мастера, врезал ему по пояснице и т. д.). Итак, заметно было, что мастер злится — эстетический интерес, проявленный к волосам, ничуть того не смягчил! — и все же он ласково сказал: «Правда, сволочь был судья». Убийца подозрительно взглянул на него, а сам медленно — как бы готовясь к (символическому) удару — стянул штаны. Мастер сделал неожиданный выпад: «Сволочь, что не удалил тебя раньше». Он не осмеливался подойти поближе, хотя сейчас, казалось, мог бы ознакомиться с местным кодексом чести. Противник догадался, откуда ветер дует и что до сих пор был объектом насмешек.

78

Кровь должна течь рекой, да здравствует республика! (нем.)