Страница 57 из 70
И тут вдруг он все понял.
— Лунный свет… — пробормотал Луис.
— Что? — не поняла Натали.
— Да, именно, должно быть, в нем все и дело! — И Луис рассмеялся, очень уж простым оказалось объяснение. — Нам просто ничего не оставалось, как влюбиться, под такой–то луной! Таковы уж законы природы и этого мира. Во всем виновата луна.
Натали снова села в постели, похоже, она немного воспряла духом.
— Самый богатый юноша в городе, самая хорошенькая в городе девушка, — сказал Луис. — Мы ведь не могли подвести луну, верно?
И он опять засмеялся и заставил жену подняться с постели, подойти к окну и взглянуть на луну вместе с ним.
— И там я тогда подумал, что между мной и Милли что–то серьезное, но это было так давно… — Он покачал головой. — А на деле всего лишь красивый обман в лунном свете.
Он подвел жену к постели.
— Ты единственная в мире, кого я всегда любил и люблю. Час назад я этого еще не понимал. Зато теперь знаю.
И все у них с тех пор было замечательно.
— Не стану тебе лгать, — сказала Милли Уайтмен мужу. — Я любила великого Луиса Ч. Рейнбека. Но совсем недолго. Влюбиться там, на поле для гольфа, в свете луны… другого выхода просто не было. Можешь ты это понять или нет? Я была просто вынуждена влюбиться в него, пусть даже мы друг другу не так уж и нравились.
Терли силился представить, как это могло случиться. И понял жену. Но не почувствовал себя от этого счастливее.
— Мы и целовались–то всего один раз, — продолжила Милли. — И если бы он тогда поцеловал меня как следует, наверное, и правда, была бы я сейчас миссис Луис Ч. Рейнбек. — Она кивнула. — И говорю я тебе все это только потому, что мы сегодня договорились называть вещи своими именами. А как раз перед тем, как поцеловались на том поле для гольфа, я еще подумала: «До чего же несчастный богатый мальчик! Насколько счастливее я смогу сделать его, чем любая холодная злобная кривляка, богатенькая девица из клуба!» А потом, когда он поцеловал меня, я поняла, что он меня не любит. Никогда и ни за что не полюбит. И тот поцелуй оказался прощальным.
— Вот в том–то и была твоя ошибка, — заметил Терли.
— Нет, — ответила Милли. — Потому что второй парень, с которым я целовалась, делал это как надо. Показал, что знает, что такое любовь. Пусть даже никакой луны тогда на небе не было. И с тех пор я жила с ним счастливо. До сегодняшнего дня. — Она крепко обняла мужа. — А теперь поцелуй меня скорей. Как тогда, в первый раз. И я снова буду счастлива.
Терли выполнил ее просьбу. Теперь и у них тоже все было хорошо.
Примерно минут через двадцать в обоих домах зазвонили телефоны. Смысл сообщений сводился к тому, что с Чарли Рейнбеком и Нэнси Уайтмен все в полном порядке. Однако эта парочка по–своему интерпретировала значение лунного света. Они решили, что Прекрасный Принц и Золушка имеют полное право жить вместе долго и счастливо. И поженились.
И вот образовалась новая семья. А все ли у них будет хорошо, мы еще посмотрим. Луна сделала свое дело и ушла за горизонт.
Найди мне мечту
Если коммунисты еще надеются побить демократический мир в производстве канализационных труб, им придется поднапрячься — всего лишь один завод в Креоне, штат Пенсильвания, производит труб вдвое больше, чем Россия и Китай вместе взятые. Это чудное предприятие называется Креонский завод и принадлежит Сталепрокатно–сталелитейной компании.
Директор завода, Эрвин Бордерс, говорит всем инженерам–новичкам: «Если вам не нравятся канализационные трубы, вам не понравится у нас в Креоне». Сам Бордерс, сорокашестилетний холостяк, с гордостью носит прозвище Мистер Труба.
Креон — город труб. Футбольная команда местной школы зовется «Креонские трубники». Единственный загородный клуб в округе — гольф–клуб «Труба–сити».
В холле клуба действует постоянная экспозиция различных видов труб, а оркестрик, который по пятницам играет на танцах, называется «Энди Миддлтон и Креонские трубадуры».
В один из таких летних вечеров Энди Миддлтон оставил своих подчиненных на попечение клавишника и вышел на поле для гольфа — расслабиться и подышать воздухом. К своему удивлению, он обнаружил там плачущую молодую женщину. Энди не встречал ее раньше, а он тут родился и прожил двадцать пять лет.
Энди спросил, чем он может ей помочь.
— Спасибо, — сказала она. — Все нормально. Ничего страшного.
— Ага, — согласился Энди.
— Нет, правда, у меня постоянно глаза на мокром месте. Я могу расплакаться совсем без причины.
— Ваших близких, наверное, это не радует?
— И не говорите.
— Зато это может пригодиться на похоронах тех людей, которых вы не любили.
— В индустрии канализационных труб это точно не пригодится, — вздохнула она.
— А вы занимаетесь трубами? — спросил Энди.
— А разве не все в этом городе занимаются трубами?
— Я — нет.
— И как же вы добываете себе пропитание?
— Торчу на сцене со своим оркестром, даю уроки музыки и все в таком духе.
— О господи, музыкант, — всхлипнула она и отвернулась.
— Это плохо? — удивился он.
— Видеть вас не хочу, всех до единого!
— В таком случае закройте глаза, и я уйду от вас на цыпочках, — сказал он.
Но не ушел.
— Это ваш оркестр сегодня играет? — спросила она.
Музыка была слышна на удивление ясно.
— Он самый.
— Можете остаться.
— Не понял.
— Вы — не музыкант, — заявила девушка. — У музыканта от такой музыки завяли бы уши и случился удар.
— Вы первая, кто в нее вслушался, — признался он.
— Я вам, наверное, поверю, — сказала она. — Эти люди не слышат ничего, кроме разговоров о своих трубах. Когда они танцуют, они хотя бы придерживаются ритма?
— Когда они что?
— Что, что? Танцуют.
— Да кто здесь танцует? — усмехнулся Энди. — Мужчины проводят весь вечер в раздевалке, пьют, играют в кости и говорят о канализационных трубах, а женщины сидят на террасе, обсуждают то, что подслушали из разговоров мужей о канализационных трубах, вещи, которые они купили на деньги от продажи труб, и вещи, которые они бы хотели купить на деньги от продажи труб.
Девушка снова заплакала.
— Опять ничего страшного? — спросил Энди. — Опять все нормально?
— Все нормально, — ответила она. В этот момент нестройный, фальшивый маленький бэнд в пустой танцевальной комнате издал серию хрипов и визгов. — Боже мой, за что же ваш оркестр так ненавидит музыку?
— Так было не всегда, — сказал он.
— А что случилось?
— Они поняли, что навсегда застряли в Креоне и что никто в Креоне не будет их слушать. Если бы сейчас я пошел и сказал им, что прекрасная девушка слушает их и плачет, то они попытались бы вспомнить кое–что из своих прежних талантов и показать вам, на что способны.
— А вы на чем играете? — спросила она.
— На кларнете. А хотите, пока вы тут плачете в одиночестве, мы сыграем оттуда что–нибудь специально для вас?
— Нет, — сказала она. — Спасибо за предложение, но мне не хочется музыки.
— Транквилизаторы? Аспирин? Сигареты, жвачка, конфеты?
— Чего–нибудь выпить, — сказала она.
Протискиваясь через забитый бар, носивший гордое название «Веселый трубник», Энди получил массу полезной информации по трубному бизнесу. Оказывается, Кливленд закупил много дешевых труб производства другой компании, и через двадцать лет Кливленд об этом сильно пожалеет. Он узнал, что ВМФ не просто так одобрил креоновские трубы для всех видов зданий, и жалеть об этом никому не придется. Мало кто знает, услышал он, что весь мир просто–напросто потрясен достижениями американской трубопрокатной индустрии.
Еще он узнал, кем была та женщина. На танцы ее привел Эрвин Бордерс, директор Креонского завода. Он встретил ее в Нью–Йорке. Малоизвестная актриса, вдова джазового музыканта, мать двух совсем маленьких дочек.
Все это Энди узнал от бармена. В бар зашел Эрвин Бордерс, сам Мистер Труба. Он вытягивал шею и вертел головой, явно кого–то разыскивая. В руках он держал два стакана — лед в них успел растаять.