Страница 22 из 70
Первые капли дождя прочертили извилистые дорожки по черному от пыли стеклу. Бэйн покосился на окно и как бы невзначай проговорил:
— Полиция глаз не спускает с того, что мне приносят в залог.
Фермер густо покраснел.
— Часы мои, уж в этом можете не сомневаться! Я привез их с войны.
— Угу, понятно. Ну, а пошлину вы за них уплатили?
— Пошлину?
— Разумеется. Нельзя же ввозить в страну драгоценности, не уплатив таможенную пошлину. Это, знаете ли, уже контрабанда.
— Да я просто сунул их в вещевой мешок и привез домой! Все так делали!
Молодой фермер забеспокоился не на шутку — на что и рассчитывал Бэйн.
— Контрабанда, — повторил он сладко. — Почти то же самое, что скупка краденого… — Бэйн предостерегающе вскинул руку. — Это не значит, что я откажусь купить у вас часы. Просто знайте, что продать их будет куда как нелегко. Если б мы с вами сошлись, скажем, на сотне долларов, я бы, может, и взялся вам помочь. Я всегда не против поддержать наших доблестных ветеранов.
— Сотня долларов! И это все?
— Больше эти часы и не стоят, да и то я дурак–простак, ежели открыто предлагаю вам такую цену, — отозвался Бэйн. — Черт возьми, приятель, да ведь эта сотня на вас все равно что с неба свалилась! Откуда вы взяли часики — отняли у пленного немца или подобрали где–нибудь в развалинах?
— Не–ет, сэр, — покачал головой фермер, — дело было куда занятнее.
И тогда Джо Бэйн, который всегда примечал подобные мелочи, обнаружил, что его собеседник разительно изменился. Начав рассказывать историю часов, молодой фермер снова обрел ту упрямую уверенность в себе, которая покинула было его, когда он отправился в город для совершения сделки.
— Во время войны, — начал фермер, — я был военнопленным. Гнили мы с моим приятелем Ворчуном в лагере, в каких–то немецких горах — кто–то нам сказал, что они зовутся Судеты. И вот как–то утром Ворчун разбудил меня и сказал, что все кончено — ворота нараспашку и вся охрана разбежалась.
Вначале Джо Бэйн слушал его с плохо скрываемым нетерпением… но история оказалась хороша, и Бэйн, ни разу в жизни не переживший ничего, похожего на настоящее приключение, с тайной завистью представил себе двоих пленных солдат. Вот они выходят из ворот ненавистного лагеря, вот шагают по проселочной дороге, и над ними занимается ясное майское утро сорок пятого года — утро того дня, когда в Европе завершилась Вторая мировая война.
Молодой фермер, которого звали Эдди, и его закадычный приятель Ворчун вышли на свободу грязными, иссохшими от голода оборванцами, но зла за это ни на кого не держали. На войну они отправились не из ненависти, а ради славы. Теперь война окончилась, и оба солдата мечтали только об одном — поскорее вернуться домой. Были они погодки, но внешне похожи, как две горошины из одного стручка.
Вначале они хотели только оглядеться по сторонам, а потом вернуться в лагерь и вместе с товарищами по несчастью дождаться, когда их освободят, так сказать, официально. Этот скромный замысел развеялся как дым, когда двое пленных канадцев пригласили приятелей отметить победу союзников бутылкой коньяка, которую они нашли в разбитом немецком грузовике.
Хмельной огонь победоносно плескался в пустых желудках, головы кружились от бескорыстной любви ко всему человечеству разом — и в таком вот виде Эдди и Ворчун непонятно как очутились в самой гуще потока немцев–беженцев, которые заполонили горное шоссе. Немцы удирали от русских танков, чей монотонный победный рокот уже слышался в долине. Танки спешили занять этот последний, беззащитный клочок немецкой земли.
— От кого мы драпаем–то? — спросил Ворчун. — Война ведь окончилась.
— Все драпают, — философски отозвался Эдди, — так что, думаю, и нам не помешает.
— Я ведь даже не знаю, где это мы, — пожаловался Ворчун.
— Канадцы говорили — в Судетах.
— Чего?
— Так зовется этот край, — пояснил Эдди. — Славные парни эти канадцы.
— Что верно, то верно! — воскликнул Ворчун. — Эх, приятель! Нынче я обожаю весь свет. Эге–гей! Мне б сейчас бутылочку того коньяку, да чтобы с соской, да завалиться с этой прелестью в постельку на неделю!..
Эдди тронул за локоть долговязого немца с коротко остриженными черными волосами, в штатском костюме явно с чужого плеча.
— Сэр, куда мы все удираем? Война–то вроде окончилась.
Немец злобно глянул на него, что–то проворчал себе под нос и грубо оттолкнул его руку.
— Он по–нашему не понимает, — заметил Эдди.
— Так поговори ты с ними по–ихнему, бога ради! — хмыкнул Ворчун. — Валяй, приятель, не стесняйся! Пошпрехай–ка вон с тем парнем.
Они как раз проходили мимо черного приземистого автомобиля с открытым верхом, намертво застрявшего на обочине шоссе. Молодой атлет с тяжелой квадратной челюстью безуспешно рылся в заглохшем моторе. На переднем кожаном сиденье восседал немец постарше. Лицо его, серое от дорожной пыли, поросшее трехдневной щетиной, почти целиком укрывала тень от низко надвинутой шляпы.
Эдди и Ворчун остановились.
— Ладно, будь по–твоему, — сказал Эдди. — Вот, слушай. Wie geht's? [1] — обратился он к белобрысому атлету, одним махом исчерпав свой запас немецких слов.
— Gut, gut [2], — буркнул молодой немец и, лишь сообразив, как нелепо прозвучал этот машинальный ответ, с ядовитой горечью прибавил: — Ja! Geht's gut!
— Говорит — все нормально, — перевел Эдди.
— Здорово ты лопочешь по–ихнему! — восхитился Ворчун.
— Много ездил по свету, вот и насобачился, — скромно пояснил Эдди.
Тут пожилой немец ожил и прикрикнул на возившегося с мотором спутника — визгливо и устрашающе.
Белобрысый, похоже, и вправду устрашился. И с удвоенной энергией принялся копаться в моторе.
Глаза старика, еще недавно безжизненные и тусклые, теперь горели молодым огнем. Кое–кто из проходивших мимо беженцев замедлил шаг и уставился на него.
Старик переводил злобный взгляд с одного лица на другое и уже набрал в грудь воздуху, чтобы закричать на беженцев… но тут же передумал, тяжко вздохнул и сник. И закрыл лицо руками, разом потеряв всю свою воинственность.
— Чего он сказал–то? — осведомился Ворчун.
— Этого говора я не знаю, — честно ответил Эдди.
— Что, необразованный старичок попался? — хмыкнул Ворчун. — Что до меня, так я с места не сдвинусь, покуда кто–нибудь не разъяснит нам, что происходит. Парень, мы же американцы! Наши победили, верно ведь? Что же мы толчемся здесь, в компании фрицев?
— Американцы… — проговорил вдруг белобрысый, как ни странно, на приличном английском. — Теперь вам придется драться с ними.
— Ну, наконец–то хоть один лопочет по–английски! — восхитился Ворчун.
— И неплохо лопочет, надо сказать, — прибавил Эдди.
— Недурно, — согласился Ворчун, — совсем недурно. Так с кем же это нам придется драться?
— С русскими, — сообщил молодой немец, явно наслаждаясь этой мыслью. — Они и вас убьют, если поймают. Они убивают всех на своем пути.
— Болван, — сказал Ворчун, — мы же их союзники.
— Надолго ли? Бегите, ребята, бегите. — Белобрысый выругался и швырнул гаечный ключ в развороченный мотор. Затем он повернулся к старику и что–то проговорил, явно изнывая от страха.
Старик разразился потоком немецких ругательств, но очень скоро выдохся, вылез из машины и со злостью захлопнул за собой дверцу. Опасливо глянув в ту сторону, откуда доносился рокот русских танков, оба немца обреченно зашагали по дороге.
— Эй, куда это вы направились? — окликнул Эдди.
— В Прагу. Там американцы.
Ворчун и Эдди двинулись следом.
— Вся география нынче кувырком, верно, Эдди? — жизнерадостно заметил Ворчун. И тут же пошатнулся, Эдди едва успел подхватить его. — Ух, чертово пойло шибануло мне в голову.
— Угу, — согласился Эдди, который и сам едва держался на ногах. — На черта нам сдалась Прага? Если ехать не на чем, пешком мы не пойдем — и точка.
1
Как дела? (нем. )
2
Хорошо, хорошо (нем. ).