Страница 62 из 63
И еще страшнее видеть, что если одни умирают ради своей вековой мечты - спокойно работать, жить по-человечески, то другие их убивают всего-навсего ради паскудной добычи.
Поначалу, как водится, противники обменялись тучами стрел, - всегда над полем битвы вьются сперва стаи оперенных стрел, и уже после, когда сражение окончено, появляются стаи стервятников. Перья для стрел люди берут у хищных птиц. И можно подумать, потому так уверенно птицы слетаются к полю битвы, что полагают себя вправе возместить отнятое у них. Но берут они плату не платьем убитых - первым делом они выклевывают глаза. Затем рвут внутренности, И потом переходят к мясу.
…В самый разгар сумасшедшей перестрелки Руслан похолодел, нащупав в колчане вместо оперенных, с железными наконечниками, тростинок пустоту.
- Тьфу! Будь ты неладна…
Кто- то дернул его за полу. Фамарь? Она взглянула в разъяренные глаза руса своими темными, будто незрячими, глазами и протянула снизу вверх два колчана, набитых свежими стрелами.
- Ох ты, девчонка! - Он наклонился с седла, подхватил ее под мышки, поцеловал в губы, опустил, махнул рукой назад:
- Укройся! Убьют…
Фамарь послушно укрылась.
Чудовищный вой дерущихся отдавался острым эхом в башнях Хазараспа, - будто это они, глинобитные исполины, сами взвыли от страха.
«Покорные богу», одержимые своим учением, сулившим светлое загробное воздаяние тому, кто падет за веру, очертя голову лезли на вражьи пики; вместе с тем их одолевал простой человеческий страх перед смертью. Получалась, как дым гашиша, безумная смесь страха с отвагой. Она доводила их до одури, и, ошалев, ярясь на себя и других за этот дикий страх, они сокрушали все на пути.
Казалось, поле перед Хазараспом превратилось в гигантскую кузницу. Стук. Скрежет. Звон. Дымом горнов взлетала пыль. Мехами служили хрипящие легкие воинов. Огнем - ярость. Кувалды секир обрушивались на наковальни голов и плеч, с треском распадались щиты и панцири, раскаленную сталь мечей люди студили в крови, не в ледяной воде.
Тюрки - копьями, кривыми мечами, русичи - секирами остановили левое крыло войска Кутейбы и стали теснить его; зато на левом крыле хорезмийского войска, где с бестолковым визгом метались всадники Булана и Хуфарна (Хангири?), «покорные богу» почувствовали слабинку - и навалились всей мощью.
- Нас, пожалуй, не меньше, чем их, - сказал Хурзад другу Сахру. - Но ополчение есть ополчение! Кроме служилой знати, тюркских стрелков и русов, нет у меня хорошо обученных, опытных воинов. Зато у Кутейбы все войско состоит из закаленных, испытанных витязей. Мы, друг мой, раньше много кричали о нашей силе и храбрости, но когда настала пора их проявить - оказалось, что все ушло на крики…
Первым увел с поля битвы свой отряд несостоявшийся хорезмшах Булан. Вторым ударился в бег другой охотник до царской тиары - Хуфарн (Хангири?). Но убежать ему не удалось - какой-то «покорный богу» заарканил неудачника, стащил с коня.
Бедный Хуфарн (Хангири?). Будто в насмешку дали ему имя Доброе счастье. Так и не пришлось несчастному покрасоваться священной куклой на хорезмийском престоле: вместо того он сделался забавной тряпичной куклой в руках Кутейбы.
И кричал же Хуфарн(Хангири?), когда, окружив и разгромив разношерстное войско Хурзада, «покорные богу» обрекли на казнь четыре тысячи пленных:
- Я здесь случайно, оставьте меня!
- Умолкни, трус! - рявкнул Хурзад. И с возмущением Шаушу: - Что за люди? Жил, как червь, хоть бы умер, как человек. Где Сахр?
- Не знаю. Не видно нигде. Наверно, убит.
Кутейба предложил пленным хорезмийцам, если хотят остаться в живых, принять его веру. И все отказались, даже Хуфарн, только подумайте. Ни один из четырех тысяч не согласился покориться учению ненавистных пришельцев, что так подло вмешались в чужие дела.
- Сорвалась наша затея,- проворчал Шауш. - Выходит, зря старались?
Хурзад - невозмутимо:
- Почему зря? Ничто в мире не проходит бесследно - ни плохое, ни, тем паче, хорошее. То, что было в прошлом, непременно отзовется в будущем. Кто-нибудь да подхватит наше красное знамя.
- Мне от этого мало радости, - приуныл Шауш.
- Радости, конечно, не ахти как много, - согласился Хурзад. - Зато - утешение. Не зря сражались. Другие порадуются за нас.
Ему первому отрубили голову.
Перед тем, как меч отсек ее, он задумчиво поглядел на Шауша, дернул правой щекой снизу вверх и щелкнул языком, будто желая подмигнуть соратнику. Но не успел…
Второму, несмотря на его завывания (а может, именно из-за них), снесли голову злополучному Хуфарну, или Хангири? - никто до сих пор точно не знает, как, собственно, его звали.
Третьему - Шаушу…
Большой курган получился из четырех тысяч голов.
Шах - изменник впустил Кутейбу в Кят - и эра «покорных богу» в Хорезме началась с того, что они, во имя аллаха, разгромили академию, сожгли книги, зарезали ученых.
«Утро псового лая»…
За ним наступит «День помощи» - век дикого мракобесия, век засилия тупых, невежественных вероучителей.
Но грянет когда-нибудь и на них самих «Вечер потрясения».
Тюркам и русским удалось, прорубившись сквозь гущу «покорных богу», вырваться из окружения. Они отступили далеко на северо-запад, к озеру Хиз-Тангизи. Здесь, с тревогой выжидая исхода битвы, уже приютилась снявшаяся с обжитых мест иудейская община. Сюда же приплелся и незадачливый Булан.
- Мы уходим в Итиль, - объявил Сахру, спасенному русичами, бледный Пинхас.
- Ступайте, - кивнул равнодушно лекарь. - И ты с нами, Аарон?
- Зачем? Здесь могилы моих родителей. Здесь могила моей сестры Иаили. Я остаюсь. А вы, - Пинхасу, - бегите. Если вы можете бросить в беде народ, чей ели хлеб, чью воду пили, то все равно, где б ни укрылись, всюду будете чужими.
- Несчастный! - вскричал Пинхас. - Тебя завтра убьют «покорные богу».
- Я их раньше сроду не видел, ничего плохого им не сделал.
- Станут они спрашивать, сделал, не сделал. Что плохого им сделал Хурзад?
- Будь что будет. Моя родина - здесь. Я сперва хорезмиец, а потом уж еврей. И, как один из многих хорезмийцев, я честно разделю их участь.
- Предатель!
- Знаешь… иди-ка подальше. А то нос оторву на прощание.
- Тьфу!
- А ты, дорогой? - Сахр просительно глянул в печальные Руслановы очи.
- Пойду домой. Теперь я иной Руслан. Неужто такой не пригожусь на Руси?
- Не всякий умный да знающий нужен на родине, - вздохнул Сахр. - Дураки иному правителю куда дороже! Смирные.
- Не одни на Руси князья да бояре.
- А она-то нужна тебе?
- Теперь еще нужнее, чем раньше была.
- Дойдешь ли? - Сахр с опаской покосился на Пинхаса.
- Ну, - вмешался Карась в разговор, - теперь уж нас голыми руками не возьмешь! Четыре сотни бывалых, битых мужей, на конях, с мечами да топорами - попробуй, тронь. Пробьемся на Русь.
Сахр - с жалкой улыбкой:
- Верю, пробьетесь. Во всяком случае, есть надежда. Прощай, друг Рустам! - И этот насмешник, чудак, любитель ячменной водки, вдруг прослезился, как женщина… - Учитель Кун Цзы говорил: «Три пути ведут к знанию: путь размышления - самый благородный, путь подражания - самый легкий и путь опыта - самый горький». Ты уже проделал третий путь. Ступай теперь первым. О втором - забудь. Приходи к нам. Ты видел нас. Мы видели тебя. Немало еще будет меж нами препон, много умников разных попытаются нас разъединить, отвратить друг от друга враждой, ложной проповедью. Может, даже, по их злой воле, придется столкнуться с оружием в руках. Но это все - накипь. По-человечески мы неразделимы, и чем, дальше, тем будем друг другу нужнее. Вот,- он бережно переложил в Русланову суму тугие свитки писаний, - труды врачей Гиппократа, Галена… Здесь Демокрит, Эпикур, Аристотель… Больше я не могу ничего тебе дать.
- А это - от меня. - Аарон вручил Руслану голубой изогнутый меч. - В бою подобрал. Редкая вещь. Прощай. Не забывай - меня… и ее…
- Возьми и мой дар. - Инэль-Каган повесил на плечо русича дорогой, в табун лошадей, степной дальнобойный лук. - Ты храбрый юноша. Прощай.