Страница 52 из 63
- Видал? - сказал Сахр Руслану. - Молились в полдень, разговаривая с богом, не было слез и стенаний: бормотали заклинания заученно, тупо, равнодушно, как бы стараясь скорее отбыть неприятную повинность. И никаких тебе чувств. А сейчас - видишь? Плачут. Золото! Вот оно, самое главное божество. Золотой истукан правит миром. Именно ему, называя его различными именами и сбивая с толку народы, поклоняется всемирная шайка хитроумных вероучителей.
Мятежника Харуна, убившего разбойничьей стрелой витязя Хусейна - красу и гордость воинства «покорных богу», привязали к столбу перед выстроенными пешими и конными отрядами и, в назидание всем прочим, потешаясь над пронзительными криками преступника, содрали с него, живого, кожу.
Коран запрещает пить вино, зато дозволяет курение, - и воины, вдосталь накурившись гашишу, собрались на поминальный пир в десять раз более дурные, чем пьяные от вина.
Гашиш вызывает приступ неудержимого смеха, и по всему стану гремел тупой бессмысленный хохот,- тогда как «покорным богу» надлежало, казалось бы, горько оплакивать Хусейна, раз уж они его так любили.
Они и заплакали, когда благородный воин-сказитель запел о славных подвигах безвременно погибшего Хусейна, Песня была напряженно-ноющей, рыдающей, и от нее и впрямь хотелось плакать. Зато музыка… в ней слышалась угроза: звуки труб, дудок, барабанов, струнных инструментов сливались то в густой, то в пронзительный напористый напев, похожий на гул и визг самума в песках, на родине «покорных богу». Резкий порыв следует за таким же резким порывом, но отнюдь не плавно и размеренно, - не успеет стихнуть один, как на него нахраписто налезает другой. Слушать невмоготу.
- Народ с такой музыкой не победить, - заметил бледный Сахр.
Расчувствовавшиеся воины рвали на себе одежду, царапали щеки, с криком кидались на землю, катались по ней с пеной на губах.
Затем «покорные богу» мелко изрубили и разделили между собою труп Хусейна, чтобы, поев его благородного мяса, перенять от него отвагу и храбрость. Каждый старался получить хоть крошку. Самое ценное, сердце и печень, преподнесли, конечно, Кутейбе ибн Муслиму…
- Людоеды, - плевался Сахр на обратном пути. - Пожиратели трупов. Умный народ, способный, но - одурачен… как и всякий другой.
Руслан никогда не слышал, чтобы Сахр, говоря о каком-либо народе, назвал его темным, диким, никчемным. О каждом народе он отзывался с любовью и гордостью, будто сам принадлежал к нему:
- О! Это умный народ, очень умный народ. Ясная голова, зоркие глаза, золотые руки.
- Евреи? О! Это дельный, толковый народ.
- Персы? О! Это древний, мудрый народ.
- Китайцы? О! Это искусный, трудолюбивый народ.
- Каждый народ по-своему замечателен, просто загляденье.
Говорить: я лучше, скажем, кочевого тюрка, потому что я - рус или хорезмиец, это от невежества, древнего дикарства. Сказать: я лучше, потому что знаю грамоту, умею строить города, каналы, расписывать мм стены, посуду, а он этого не умеет, - можешь, пожалуй. Но помни: он знает и умеет то, чего ты не знаешь, и не умеешь. И помни другое: знания и умение - дело наживное. Глядишь, тот же тюрк-пастух научится всему этому, да еще тебя же и обгонит, если будешь сидеть сложа руки, полагая, что знания - твой природный дар, и не надо их развивать, сами придут…
Ругая кого-нибудь, Сахр никогда не упоминал его племенной принадлежности. И если Руслан спрашивал, кто тот человек - хорезмиец, согдиец, перс, грек, еврей, Сахр отвечал:
- Не имеет значения. Ну, еврей. Но евреи тут не при чем. Глупость, мой дорогой, как и болезнь, не отличается по языку, пи цвету глаз и волос.
Он вполне убежденно считал глупость тяжкой хворью. Человек - это разум. Нет разума - нет человека.
Слушая Сахра, Руслан внутренне пел. Такое ему открывалось в его речах… И все чаще думал Руслан: если со всем, что он увидел и услыхал, вернуться в глухую Семаргову весь, сколько можно сделать с этими знаниями в родном селе…
- Научил бы ты меня грамоте, - обратился он к Сахру.
- Хочешь? - загорелся Сахр.
- Давно хочу.
- А я давно хочу тебе сказать: учись грамоте. Но какой? Ближе всех из просвещенных народов к Руси - византийцы. Но языка греко-ромейского ты не знаешь. А по-нашему - можешь говорить. Осталось буквы усвоить. Дело нетрудное. Парень ты острый, в три дня их одолеешь. По дороге и научу. Все книги индийцем, греков, персов, сирийцев переведены на хорезмийский. Будешь читать, непонятное - спрашивать.
- Что я пойму? На каждой строке придется спрашивать.
- Не беда! Спрашивать, когда не знаешь, не стыдно. Индийский лекарь Чарака пишет: «Если ты сомневаешься в чем-либо, дружелюбно обратись к другим… испроси у них совета». И откроется перед тобою мир огромный, звездный, сияющий - добрый мир знания. Доведется вернуться на Русь - всех волхвов ваших диких разоблачишь и разгонишь.
- Доведется ли? - вздохнул Руслан.
- Кто знает? Все может быть на этой беспокойной земле. Я знаю одно: я сделаю тебя искусным лекарем. Я в силах это сделать. «Нет лучшего дара, чем дар жизни»,- говорит Чарака. Вернуть умирающему жизнь - никакой бог не способен это совершить. Сушрута, тоже индийский лекарь, пишет: «Пусть твоим вероучением станет человечность».
- Рождение - страдание…
Болезнь - страдание…
Смерть - страдание…
Присутствие того, кого ненавидим, - страдание, отделение от того, кого любим, - страдание.
Короче, пятичленная привязанность к существованию - страдание…
Так поучал в развалинах древнего храма завернувших к нему из любопытства путников одинокий монах - весь иссохший старик с бритой головой, босой, с шафранно-желтым тряпьем на плечах.
- Сказано в Махавагге: «Из чувства возникает желание, из желания - привязанность, из привязанности - бытие, из бытия - рождение, из рождения возникают старость и смерть, несчастье, скорбь, страдания, унижение и отчаяние». Освобождение от страданий дается полным уничтожением всяких желаний.
Он запел, раскачиваясь, дребезжащим голоском:
Я отрекся от всех желаний,
Отбросил полностью ненависть.
Для меня окончен самообман,
Я истлеваю, догораю.
Я смерть свою жду без страха,
Жизнь покидает меня без радости.
Терпеливо изнашиваю свое тело,
Умудренный, яснопознавший…
- О сокровище на лотосе! Сказано в Тхерагатхе: «Разрывая все связи, обретаешь спокойствие». Железную цепь не зови тяжелой цепью. Не противься злу. Стань сам владыкою своих страстей - и над тобою не будет владык.
- Так-так - Сахр прикусил губу. - Значит, чтобы спастись от страданий, надо отказаться от всего человеческого на земле, а лучше всего - умереть? Но Чарака и Сушрута…
- Сын мой. Не поминай в храме безбожников. Слушай Будду. Он говорил: «Подобно тому, как воды океана имеют лишь один вкус - соленый, так и учение мое имеет лишь один вкус - вкус спасения». Жизнь - страдание, цель жизни - уход из нее, спасение - в загробном мире.
- Ну, этот вовсе… Тьфу! Еще один спаситель… - Руслан встал, махнул рукою, пошел прочь. Он чуть не наступил на большую, как полено, полосатую ящерицу. Она раздулась, угрожающе зашипела. Руслан обернулся. - То-то не очень-то много тут у тебя последователей! Разве что ящерица? Но даже ей, видишь ты, жизнь дорога.
Вслед ему с неясной улыбкой, показавшейся Руслану издевательской усмешкой, глядел из ниши в стене огромный глиняный Будда, под которым и приютился монах.
- А что, неглупое учение, - сказал Сахр, присоединившись к Руслану на пятнистом от редких кустов, серо-желтом плоском берегу Окуза. - Самое подходящее для нас. Мы с тобою достаточно настрадались. Может, плюнем на все, а? Поселимся тут. Разлюбезное дело - сиди, весь день свой пуп созерцай…
- Э, нет! - Руслан стиснул пальцы в огромный кулак. Глаза побелели. В нем давно, как воду в закрытом котле, подогревали ненависть медленным пламенем лжи и обид, - и вот она заклокотала, жгучая ненависть ко всей неправде на свете. - Тут по свету рыщут «покорные богу», хотят меня съесть, а он - «не противься злу». Хватит меня дурачить! Всю жизнь бьют, пинают, гоняют. За что? Нет, хватит. Кто-то должен мне заплатить за мучения.