Страница 75 из 76
В тот день я пропустила обед и теперь была очень голодна. Мама, наверное, тоже. Когда мы остались вдвоём, мама мне так ничего и не сказала. Ничего такого, о чём говорилось в книжке «Без семьи», она и не думала делать: например, обнять меня или погладить по щеке. Лицо у неё ещё больше осунулось, глаза ввалились, лицо было землистого цвета, но обо всём этом я маме сказать не могла. Что она переживала сейчас? Беспокойство? Страх? Боль? Мне трудно было это представить себе, но теперь, когда я вернулась в её власть, мне было страшно от мысли, что она должна быть ужасно зла на меня, должна ненавидеть меня за всё. Но всё-таки она была моя мать, а я её дочь. Иногда лишние слова и не нужны. И я, и мама — мы обе, воздерживаясь от лишних слов, погрузились в свои переживания, в своё смятение чувств. У каждой из нас была своя боль. Так мы с мамой стали понемногу возвращаться к той, прежней жизни.
Общественная школа, в которой работала мама, была смешанной: там учились и мальчики, и девочки. Нам попадались на глаза только учителя-мужчины. Мимо шкафчиков для обуви пробегали ученики вечерней смены. Из дневной смены уже никого не было. В коридорах горели лампочки. Стены были грязные. Я впервые попала к маме на работу. Из учительской, где было полно преподавателей-мужчин, мы прошли в кабинет директора. Помню только, что мама всё время кланялась и повторяла: «Извините за причинённое беспокойство!» Здесь никто при виде меня слёз не проливал. Учителя тоже не собирались вокруг посмотреть на меня. Мама попросила, чтобы ей разрешили завтра, в субботу, не выходить на работу. Она просила разрешить ей выйти в понедельник. На этом вся церемония закончилась. Я про себя отметила, что уже вообще не помню, какие есть дни недели. Когда мы с мамой выходили из школы, прозвучал звонок к началу занятий вечерней смены.
Мы снова сели в такси. На улице уже темнело. Отсвет заката окрашивал землю в красный цвет. Я вспомнила синеву неба, которое открывалось перед нами из поезда на линии Иида. Вспомнила жёлтые трубчатые нарциссы, которые цвели в Ямагате. И белые цветы, которые цвели где-то ещё. И очертания гор вдали… Это были зыбкие, неясные воспоминания, словно я пыталась припомнить сон. Хотя и всё, что со мной происходило сейчас, я могла воспринимать тоже только как сон. И то, и другое — всего лишь сон, наваждение… Но если я в том сне смотрю этот сон, то где же я сама нахожусь и что делаю? Непонятно! Не-по-нят-но! Не-по-по-! Нят-но-но! Но-но-но! Мой голос звучал у меня в ушах, хотя сама я находилась непонятно где. Мне вспомнился Акела, он же Реми, а заодно почему-то покойный братец Тон-тян, в груди защемило, и я поплотнее прижала к груди узелок с дорожными пожитками…
Такси застряло в людском потоке и прочно встало в пробке. Мы были на широкой улице, недалеко от вокзала Синдзюку. Ничего особенного не случилось — просто здесь всегда было полно народу. Здесь было сосредоточено множество мест, куда люди приходили после работы или учёбы выпить, закусить, посмотреть кино или спектакль. Попозже вечером открывались всяческие заведения для мужчин вроде казино и стриптиза. Но в это время вокруг бродило множество парней такого же примерно возраста, как Акела-Реми. Натуральных брюнетов среди этой молодёжи, околачивающейся в Синдзюку, было мало: в основном в неоновом свете играли и переливались шевелюры серебристого белого, синего, красного цвета. В стекло такси ткнулась рука какого-то парня в ярком металлическом браслете. С улицы доносилась громкая песня на английском, слова которой невозможно было разобрать. Откуда-то слышался барабанный бой. Отовсюду звучали голоса зазывал из лавок дешёвых товаров.
Такси стояло и совершенно не двигалось вперёд. Мама вздохнула, и мы вышли, решив возвращаться домой на поезде по линии Яманотэ. Я со своим узелком вышла первой, мама за мной. Мы пошли пешком. В этот час к вокзалу направлялось не так уж много народу — толпа валила от вокзала развлекаться в Кабуки-тё. Нам пришлось пробираться в толпе против людского потока. Сделав два-три шага, приходилось останавливаться, потом тебя относило в сторону, назад, потом опять остановка… Рядом впритирку проходили владельцы шевелюр всевозможных цветов. Непонятно было, японцы они или нет. Иногда вдруг появлялся какой-нибудь здоровенный верзила. Проходили люди с другим цветом кожи, с другим цветом глаз. Они обменивались фразами на диковинных наречиях, которые я никогда раньше не слышала. Китайский, тайский, корейский, английский, вьетнамский… Конечно, японский тоже звучал на улице. Проходили белые туристы с фотоаппаратами на шее. Бродили ослепительно размалёванные девицы. Слонялись какие-то дамы с блестящими губами и мочками ушей, сутулые парни в обвисших штанах. Они шли, шаркая подошвами, прогибаясь какими-то искривлёнными, скрюченными телами. Коротенькие, как купальник, юбочки и тут же рядом длиннющие юбки до земли, закрывающие каблук. Футболки со всевозможными надписями. Наверное, благодаря косметике, все казались на одно лицо. На огромном экране премьеры Южной и Северной Кореи пожимали друг другу руки. На другом экране извергался какой-то вулкан на Хоккайдо. Под ним проходили хохочущие во всё горло люди. Шли люди хихикающие, поющие, кричащие. И все они раскачивались. Их тощие тела тряслись и подрагивали.
Где-то слышался плач. Женский плач. Плач младенца. Это плакал какой-то брошенный на дороге младенец. У мужчин в ушах болтались серьги. Женщины с толстым слоем косметики выглядели как куклы. Белые губы. Чёрные губы. Синие губы. Какие-то невероятные босоножки на высоченной платформе, босоножки на длиннющих шпильках. Многие были в кроссовках. Были здесь и школьницы старших классов в укороченных до предела форменных юбчонках. Кто-то накрутил себе на голову электрокабель. То и дело пищали разноцветные сверкающие мобильные телефоны. Люди шли и разговаривали как бы сами с собой. Все раскачивались, и масса людей подрагивала, как желе, готовое растаять. Контуры лиц и фигур были неясны, расплывчаты. Ребёнок орал. На гигантском экране широко улыбались друг другу премьер-министры Южной и Северной Кореи. Раздавался волчий вой. «Песня смерти» разносилась над джунглями. Проползал где-то питон. Вопли обезьян из «Холодной спальни» сливались в поток. Медленно и печально плыл по небу корабль «Лебедь», покрытый синеватым льдом, унося вдаль едущего на слоне Ганди. В тени небоскрёбов растворялись силуэты маленького голого мальчика, волочащего рваное одеяло, и его отца.
На небо, подёрнутое бурой дымкой, вышла красноватая луна. Трясущиеся и раскачивающиеся люди раскрывали рты. Казалось, что все смеются и смех их несётся ввысь, к красной луне.
23 сентября 1946 г.
… Со слов Такатаро Киги
… Когда Киёко в Киото получит деньги, она сказала: «Подожди минутку!» — и куда-то убежала. Деньги передала Хигути. Когда она вернулась, то на вопрос «Где же он?», ответила: «У меня замечательный старший братец! Ни в коем случае нельзя, чтобы мама его сдала в полицию!» Так мне рассказывал приятель из Управления полиции.
В тех случаях, когда похищают девочек от двенадцати до пятнадцати лет, мужчины обычно всегда так себя ведут: стараются быть поласковее, чтобы девочка свыклась. Поскольку, по словам самой Киёко и её матери, они и раньше с ним встречались и общались, уговариваясь обо всём, Хигути, как можно предположить, совершенно приручил девочку. На вопрос, были ли от него вести в последние полгода, она твердила всё время: «Не знаю». Тем всё и кончилось…
… Со слов старшего брата Киёко…
Когда я пошёл встречать её на токийский вокзал, то увидел, что она загорела и выглядит отлично, так что я успокоился. Раньше она была очень болезненная, но за полгода, проведённые в скитаниях, похоже, окрепла, приобрела уверенность в себе и готова была теперь взяться за любую работу. Всё время говорит, что будет помогать по дому. В этих странствиях она не то чтобы вела дневник, но как будто бы записывала кое-какие воспоминания. Сейчас этих записей дома нет, но отец их читал и говорит, там есть такие размышления вроде: «Нельзя ругать дурными словами людей, которые ниже тебя по положению» или «Когда вернусь, всю уборку по дому буду делать сама». Я даже прослезился, услышав это от отца, когда подумал, как девочка закалилась от существования на дне общества и научилась строить свою маленькую жизнь правильно, чтобы выжить. И ещё отец говорил, что там в вещах у сестры было стихотворение танка — вроде такого: «Луна, что светит с высоты, светит всем одинаково…»