Страница 42 из 76
От Хигаси — Ино они минут за сорок добрались до Хатиодзи. Коричневая собака проводила их до самой платформы и уселась рядом. Когда глаза их встречались, собака принималась вилять хвостом. Капи уже стал беспокоиться: а что делать, если вдруг собака вместе с ними запрыгнет в поезд или побежит за поездом вдогонку? «Может быть, тогда надо набраться решимости, сойти с поезда и продолжать путешествие уже вместе с собакой», — обратился он к Реми. Но Реми реагировал хладнокровно: мол, успокойся, она сама скоро отстанет. Капи же никак не мог успокоиться и всё посматривал на собаку, которая отвечала ему тем же.
Подошёл поезд. Реми и Капи зашли в вагон, а собака осталась спокойно сидеть на платформе, провожая их взглядом.
— Да она тут, небось, каждый день у всех на глазах вокруг станции шляется, — сказал Реми.
Но Капи, совсем расстроившись, помахала собаке рукой. Когда поезд тронулся, собака даже не приподнялась. Да, если бы собака за ними увязалась, их путешествие и впрямь стало бы похоже на то, в книжке «Без семьи». Собаку можно было бы обучать разным трюкам… Дизельный поезд, мягко покачиваясь, катил среди зелёных полей по линии Хатико.
В доме у Капи когда-то была собака, но она погибла — её увезли живодёры, когда отлавливали бродячих собак. Потом была ещё одна, но и она умерла, проглотив крысиный яд. С тех пор больше они собак не заводили. Потом братец тоже умер. Ту собачку, белую дворняжку, что попалась живодёрам, им в дом отдали из богатой соседней усадьбы. Дворняжка ничему была не обучена, никаких трюков делать не умела и только копала ямы в палисаднике. Капи садилась на неё верхом, поднимала за задние лапы и заставляла ходить на передних, запрягала в коробку из-под мандаринов. Хотела научить дворняжку, как настоящую цирковую собаку, прыгать через обруч и ходить по канату. Но всё было напрасно — собака только бешено лаяла и упиралась. Никакие трюки ей были не интересны, и партнёр для цирковых номеров из неё был никудышный. Но Капи и Тон-тян всё равно с ней сдружились и играли вместе. Точнее, вместе её изводили и мучили. А собачка всё покорно терпела. Что бы с ней ни вытворяли — переворачивали на спину, валяли, открывали насильно пасть, засовывали в нос травинку, — она никогда не огрызалась и не кусалась. Правда, однажды Тон-тян уселся на неё верхом да и обделался. С тех пор собака стала от него убегать.
Реми, сидя рядом с Капи в поезде, размышлял о различиях между волками и собаками. Собаки, похоже, чуют души покойников и разбираются во всяких там духах и привидениях. Вот лиса может превратиться в женщину, но собака сразу же учует, кто она на самом деле. Ну, а что волки? О волках ему такое слышать не приходилось. Правда. Это не доказывает, что у них таких способностей нет. Собаки живут с людьми, и люди за ними постоянно наблюдают, всё записывают. А волки живут сами по себе, обходятся без людей, и люди о них многого ещё не знают. Наверное, и в джунглях бродят разные духи и привидения, но волки, в отличие от собак, их не боятся. Волки не делают различия между загробным миром и тем земным миром, где они обитают. И нет смысла делать такое различие. А у собак не так. Собака превратилась в часть человеческого мира — и так в нём и существует. Она, как и человек, понимает различие между жизнью и смертью. Смерти она боится, ей жить охота. Но живётся такой очеловеченной собаке, возможно, не так уж плохо, пока она с людьми, потому что она слабая и несамостоятельная. Стоит только ей оторваться от этого мира, отдалиться от людей, как она превращается в мерзкую, грязную и жестокую бродячую собаку, которая не знает никакого Закона. То же самое и с Капи. Пока она под защитой у него, Реми, она будет расти как человек. Но, как она ни старайся, одна она жить не может. Без Реми ей никак не обойтись, и ему, Реми, Капи тоже необходима. Если он вдруг потеряет Капи, его сразу же засосёт трясина тоскливого одиночества. Вот уж, действительно, «такой уж он дурачок».
На конечную станцию «Хатиодзи» они прибыли вовремя и без происшествий. Когда вышли в город, первым делом отправились в столовую — поесть гречневой лапши. Капи хотел непременно ещё раз отведать лапшу по-китайски. Реми опять выбрал курицу с рисом и яйцом. В харчевне было людно: матери с детьми, ремесленники из окрестных лавочек и мастерских, старички и старушки — все пришли на поздний обед. Вместо того чтобы перехватить что-то дома, большинство, видимо, предпочитало со вкусом, не торопясь покушать похлёбку из лапши или просто попить чая со сластями. Харчевня в Хатиодзи мало чем отличалась от той столовой в Ямагате. Реми и Капи, пониже наклонив головы к мискам, ели с удовольствием. Потом купили, как предложил Капи, мороженого и вышли на улицу. Они побрели по оживлённому торговому кварталу, украшенному искусственными гроздьями глицинии. Шли и ели на ходу мороженое. Минут пятнадцать простояли у витрины магазина игрушек. Потом рассматривали в витрине аптеки китайских лекарств заспиртованную змею, корни корейского женьшеня, древесные грибы и всякие целебные растения. Поглазеть на швейные машинки в специализированном магазине тоже было интересно. Наткнувшись на маленькую аптечную лавчонку, Реми зашёл туда один. Купил лекарство от простуды, зубную щётку, пасту, бритву, на всякий случай таблетки от поноса. Обошёл лавчонку — посмотреть, нет ли тут ещё чего из нужных вещей. Увидел леденцы из фруктового сиропа и тоже купил жестяную баночку для Капи.
Хатиодзи неожиданно оказался замечательным городком. В торговом квартале было полно народу. Поскольку это уже была токийская область, речь у прохожих мало чем отличалась от речи Реми. Уже от этого на него снизошло чувство некоторого облегчения. Ожидавший у входа Капи, как и предполагал Реми, очень обрадовался леденцам, тут же засунул в рот один с лимонным вкусом и Реми тоже угостил. Реми потряс баночку и нашёл свой любимый мятный — белого цвета. Без лишних церемоний он отправил леденец в рот. Но таких мятных в коробочке было мало — всего-то штуки две-три. Капи живо запихал коробочку с леденцами в свой узелок.
В глубине торгового квартала Реми и Капи набрели на буддийский храм и решили заглянуть в него. Рядом было маленькое кладбище. Выбрав там местечко на солнышке, они присели отдохнуть. В теле чувствовалась ужасная тяжесть от недосыпа.
— Кладбище такое маленькое — тут небось посторонние не ночуют, — с какой-то особой многозначительностью изрёк Реми. Он хотел сказать, что то большое кладбище, где он когда-то жил, было настоящее, а это… Весь погост был не больше десяти метров в ширину. Рядом стоял новенький могильный камень. Цветы на могиле были ещё свежие.
— Хорошо здесь. И воздух чистый. Я вздремну немного, — сказал Капи, прислонившись головой к камню, и закрыл глаза.
Солнце нещадно пекло голову. Реми положил на землю свой узелок, на него джемпер, опёрся на него локтем и прилёг. Срывая травинки и бросая их одну за другой, он пробормотал, словно сам с собой разговаривая;
— Но как же всё-таки получается? Если тело после смерти всё разрушается, можно будет всё-таки вернуться в джунгли или как? Мало ли как человек может умереть…
На это Капи ответил не поднимая век, потому что с внутренней, оранжевой стороны век перед ним, сопровождаемые собачьим воем, оживали те мертвецы, что погибли в крушении поезда:
— Конечно, можно вернуться в джунгли.
— Если, например, тебе голову напрочь размозжило и в реку её забросило, руку оторвало, и она где-то в море сгнила, а тело твоё в другом месте тигр-людоед сожрал, тогда как?.. Не знаю уж, как тогда после смерти будет… Хорошо, когда твой прах вот так аккуратно захоронен — то-то покойникам лафа, наверное, — могут, теперь спокойно в лучший мир отправляться. Ну, то есть в джунгли.
Привлечённые человечьим духом, прилетели две жирные чёрные мухи и принялись с жужжанием кружить над путниками, касаясь крылышком то носа Капи, то мочки уха или губы Реми. Напрасно они отмахивались изо всех сил: мухам такая игра нравилась, и они с ещё большим азартом пикировали на цель.