Страница 10 из 76
— Да ведь так сразу видно: девочка убежала из дому. Не волнуйся, это у тебя только тридцать иен, а у меня по сравнению с твоим запасом денег куры не клюют. Только, конечно, я имею в виду подержанную одежду — на новую-то не хватит…
Я успокоилась и согласно кивнула. Конечно, нельзя было отправляться в путешествие в моей матроске да ещё со школьным ранцем.
Мы выбрались из здания вокзала не через главный вход, а через боковые двери. Быстро стемнело, и в вечерней мгле ничего нельзя было толком рассмотреть. Какие-то чёрные мужские фигуры стояли в проулке, прислонясь к стене. Некоторые курили, сидя на корточках. Мне казалось, что все они исподтишка смотрят на меня, когда я прохожу мимо в новенькой школьной матроске. Сверху над нами тянулись через эстакаду железнодорожные пути, и, когда проходил поезд, силуэты этих мужчин, да и я сама, — все слегка подрагивали при тусклом свете оголённых электрических лампочек. Под эстакадой плавал, слегка закручиваясь, словно клубы дыма, и оседал слоями какой-то особый запах, принесённый ветром.
Совсем оробев, я правой рукой ухватилась за пояс Мицуо и шла за ним, низко опустив голову, чтобы не встретиться взглядом ни с кем из тех мужчин. Для Мицуо это место, похоже, было не в новинку: он шагал уверенно, как днём. Выйдя из-под эстакады, мы оказались перед рядами лотков-каталок со всякой всячиной. От ацетиленовых ламп поднимались чёрные струйки дыма, так что чад ел глаза. Подвыпившие мужчины и женщины прогуливались туда-сюда, иногда обнимались или ругались. Были и такие, что плакали и блевали, сидя прямо на земле. Среди продавцов у лотков было много женщин, да и дети торговали чем придётся. На одних лотках продавали выпивку и еду, на других старые журналы, ношеную одежду, подержанные принадлежности для письма, копирку, бельё, бамбуковые плетёнки и ещё бог знает что. На лотке с одёжками мирно спал маленький мальчик. Он, конечно, не продавался. Противного нищего старика, завернувшегося в газетные листы, так и хотелось пнуть ногой. Улица была вся усыпана мусором, и кое-где виднелись нищие, рывшиеся в мусорных вёдрах — должно быть, в надежде чем-нибудь поживиться. Горланили песни пьянчуги: на тротуаре в сторонке пристроился только что приехавший из деревни смуглый старик, как видно растерявшийся, не зная, куда ему податься. Сновали какие-то молодые люди со свирепыми физиономиями, в широких рубахах-алохах и в тёмных очках, которые они не снимали и в эту вечернюю пору. Какая-то девочка всё ходила по панели, приговаривая: «Не купите ли мне цветочки, мужчина?» На вид она была, может быть, и младше, чем я. Вокруг бегали грязные босоногие ребятишки в лохмотьях. Я никак не могла понять, что она здесь делает в такой поздний час.
Я вспомнила слова мамы о том, что в Синдзюку и в Уэно до сих пор есть очень опасные места и поэтому ходить туда ни в коем случае нельзя даже днём. «А уж в Сибую и в Икэбукуро тем более!» — предупреждала она меня.
Тот универмаг, где было кафе-мороженое, находился в районе Нихонбаси. Там, наверное, было безопасно. Я помнила, как мама вызывала на время из своей родной деревни девушек лет семнадцати-восемнадцати жить у нас и помогать по дому, когда братец был ещё жив. Одна из тех девушек, Суми, повадилась развлекаться по ночам. Уходила из дому в ярких, кричащих платьях и возвращалась очень поздно. Мама её за это ругала и в конце концов отослала обратно в деревню. Представляю себе, как круглолицая хорошенькая Суми расхаживала по этим ужасным улицам в своей юбчонке парашютом по последней моде, с лентами в волосах и мурлыкала под нос песенку… Тут её, наверное, и сцапал кто-нибудь из этих страшных молодчиков в тёмных очках.
Наконец Мицуо остановился, причём не у тележки на колёсах, а у какой-то хибары, внутри которой были расставлены лотки. Лавка была довольно большая. Повсюду, на трёх стенах и на лотках была развешана и разложена старая одежда — от мужских джемперов до цветных рубашонок для младенцев. Грудой были навалены заношенные джинсы, приобретённые, как видно, у американских солдат из оккупационного корпуса.
— Привет! — сказал Мицуо, обращаясь к хозяйке, и попросил, показывая на меня:
— Подбери, пожалуйста, подходящую одёжку для этой девочки. И лучше бы не женскую, а мужскую. Ну, брюки, рубашку, пиджак, шапку. И, если есть, поищи ещё пакет — положить её форму.
Я сама ничего сказать уже не могла — никто моего мнения не спрашивал. Хозяйка лавки была женщина крупная. Волосы у неё были уже седые, но, возможно оттого, что она была такая полная, её веснушчатое лицо казалось мне моложе, чем лицо моей мамы. С полминуты она рассматривала меня в тусклом свете ацетилена, потом прищёлкнула языком и проворно вытащила из кучи коричневые штаны, а за ними выцветшую зелёную рубашку. С задней стены комнаты она сняла тёмно-серый пиджак и довольно грязную кепку-бейсболку. Всё это мне напоминало какие-то трюки фокусника. Собрав в охапку тряпьё, она бросила его на подстилку в глубине комнаты и подала мне какой-то знак, мотнув подбородком. Я не поняла, что она имеет в виду, и вопросительно посмотрела на Мицуо.
— Поди примерь, — сказал он, — а то ещё будет слишком велико или мало, тогда наплачешься.
Я кивнула. Мицуо с довольным видом брал тряпки одну за другой, рассматривал и клал обратно. Мне было немножко не по себе от того, что надо было идти одной, без Мицуо, но я всё-таки пошла за прилавок. Продавщица, приподняв одной рукой занавеску примерочной кабинки, другой показала на мой школьный портфель и тихо сказала:
— А это — вот сюда.
При звуке хрипловатого голоса хозяйки я невольно посмотрела на её округлое полное лицо и только тогда поняла, о чём она. Положив на пол портфель, я сняла туфли и прошла с ней в дальнюю каморку. Там было темно, и пришлось ждать, пока глаза привыкнут. Наконец понемногу стали проступать из темноты бывшие в узле вещи. В каморке было так тесно, что, если раскинуть руки, можно было дотянуться до затянутых тканью стен. Пахло плесенью и камфарой, так что у меня сразу зачесалось в горле и в носу. В стенах и в потолке, похоже, были маленькие дыры, через которые, словно рой светляков, проникал с улицы свет газовых фонарей. Всюду были навалены кучи старой одежды, и даже с потолка свешивалось несколько халатов-юката. Действуя наполовину на ощупь, я, прежде всего, сняла свою матроску, посмотрела, где у штанов зад и где перед, и продела в брючину одну ногу, потом другую. Затем надела рубаху прямо на свою сорочку. Всё мне было велико. Застегнув все пуговицы на рубахе, я в четыре слоя подвернула рукава, а брюки по низу — в три и плотно подпоясалась ремнём. Взяв в охапку пиджак, кепку и свою матроску, я наконец вышла из каморки-примерочной. Я больше просто не могла оставаться в этом затхлом и душном помещении. Снаружи свет газовых фонарей показался мне таким ярким, что я даже нагнула голову — и услышала, как Мицуо рассмеялся:
— Ты и впрямь как фокусник — переоблачилась! Ну, давай ещё кепку примерим. А тебе идёт!
Хозяйка взяла у меня из рук груду мятой одежды, вытащила из неё пиджак и кепку и протянула мне. Мою форму-матроску она бросила в каморку.
— Нет-нет, я её заберу с собой! — крикнула я испуганно.
Я хотела было броситься за своими вещами, но хозяйка удержала меня за плечи, проронив при этом с неожиданно ласковой ухмылкой:
— Не волнуйся, девочка, я о них позабочусь.
Она закурила сигарету, а Мицуо добавил:
— Ты что, Юки! Куда же нам с таким барахлом?! Говорят тебе, пусть здесь полежит — мы потом сюда вернёмся и заберём. Этот наряд куда лучше, чем твоя неуклюжая форма!
В общем-то, он меня убедил, и я, подойдя к Мицуо поближе, тихонько спросила:
— А с портфелем как быть?
— Само собой, оставим! Не тащить же его с собой! Здесь всё будет о’кей. Спасибо, хозяйка! Скоро вернёмся!
Тут Мицуо приложил руку ко лбу, будто отдавая честь, и зашагал прочь вместе со мной.
— Счастливо! — послышалось вдогонку громкое напутствие.
Мне показалось, что хозяйка обращается именно ко мне, но может быть, она всего лишь хотела попрощаться с Мицуо.